Как-то мне пришла в голову мысль о том, что есть как бы два английских народа, отличающихся один от другого даже внешне, — приземистый, корявый плебс, простонародье, и стройная, сухощавая и элегантная аристократия…
Не знаю, так ли это, но все более прихожу к убеждению, что в русском народе — причем и в самой толще его народной массы, и в верхних его слоях, — вот уж точно есть два принципиально отличающихся один от другого народа — народ Ивана да Марьи и народишко Ванек и Манек…
Первый народ бил чужеземцев, второй лизал им пятки.
Первый создавал певучие, берущие за душу песни, второй — похабные частушки.
Первый в тяжелую годину хмурил лоб, подтягивал пояс и засучивал рукава, второй — юродствовал.
Второй жил абы как, не очень интересуясь даже тем, что там есть за дальним лесом. Второй норовил отлежаться на печи, а первый…
А первый шел за тридевять земель — не завоевывая их, а органически вбирая их в круг русского дела.
Это было именно движение нации… Запад посылал в заморские владения вначале хищных авантюристов, затем — миссионеров, а затем уж — администраторов, колонистов.
А русский Иван, сын Ивана да Марьи, шел в новые земли Западной, Средней, Восточной Сибири сразу как выразитель общей русской воли — в силу широты характера. И даже если он шел вроде бы за ясаком и мягкой рухлядью, то — в итоге — он шел за судьбой Русской земли…»"
"Царская «Расея» массово производила именно манек и ванек, и могла существовать лишь до тех пор, пока Иваны да Марьи не набрали в России серьёзную силу.
В 1917 году именно это и произошло. Вначале, правда, наиболее активные слои высшей буржуазии, недовольные самодержавием, подготовили и совершили свою — Февральскую — революцию, но потом не сумели справиться со стихией, где разгул ваньков соединялся с возникающей — по образному выражению Ленина — «мерной поступью железных батальонов пролетариата». И в октябре 1917 года родилась новая власть, начавшая преобразовывать «Расею» ваньков в Россию Ивана да Марьи.
Ваньки всех сортов и уровней, вплоть до профессорско-академического, сопротивлялись, как могли.
При этом если для ваньков с университетскими значками это сопротивление как-то можно было оправдать тоской по утраченным привилегиям и желанием их вернуть, то ванькй в заношенных портках сопротивлялись в силу того дремучего невежества и глубоко сидящего внутри «не ндравится, и усё!», которое «Расея» венценосных ваньков тщательно культивировала в народной душе не один век.
