— Ты нужна мне, Майлин… — шептал он, зарываясь пальцами в мои волосы. — Как ни одна другая женщина.
И я верила ему. Каждая частичка моего тела ныла, требуя продолжения чувственного пира. Грудь, живот, ноги и бедра — все это больше не принадлежало мне. Алексис завладел мной целиком и полностью. Он вновь потянулся к губам, при этом продолжая дразнить чувствительные соски шероховатыми подушечками больших пальцев. Сладкий стон вырвался из моей груди и затих где-то в горле Алексиса. Он провел по моим губам влажным твердым языком, заставляя их раскрыться.
И я поддалась этому страстному напору. Язык Алексиса проник в мой рот, изучая и подчиняя. Я вцепилась пальцами в его плечи.
— Моя… — прошептал он и потянулся, чтобы снять с меня остатки одежды.
Я занервничала. В комнате было слишком светло — он бы непременно увидел мои бедра и позорное клеймо. А мне так не хотелось портить этот вечер.
— Пожалуйста… — всхлипнула я, удерживая сорочку на прежнем месте.
— Что такое, Майлин?
Я слышала его тяжелое дыхание.
Алексис с трудом контролировал себя, глаза его потемнели, как небо в разгар бури. И все же он отстранился ненадолго, почувствовав мой протест.
— Не сопротивляйся, — попросил он. — Не заставляй меня вновь уговаривать тебя. Я уже не в силах сдержаться, разве не видишь? Не мучай меня больше, Майлин.
О, да, я прекрасно видела, как сильно его возбуждение. Восставшая плоть готова была порывать ткань штанов и вырваться на свободу.
Я нервно сглотнула и с трудом отвела испуганный взгляд от его ширинки.
Подняла голову, заглянув в его глаза. Я все еще сидела на кровати, а он теперь возвышался надо мной, подобно каменному исполину. Грозному богу, наблюдающему за мной с высоты своего могучего роста. Я казалась себе особенно маленькой и беззащитной под его жадным взглядом.
— Здесь очень светло… — сказала я тихо, едва различимо. Губы мои, припухшие от поцелуев, отказывались подчиняться. Как и голос. — Пожалуйста, задвиньте шторы… Для меня это очень важно.
Я не могла, не хотела показать ему ту часть себя, которую считала не просто уродливой, а отвратительной. Надо мной будто еще звучал сочувствующий и слегка испуганный голос Лагры, завещавшей никому и никогда не показывать клейма.
Он вновь опустился передо мной на колени, откинул со лба прилипшую прядь:
— Тебе нечего стесняться, Майлин. Ты прекрасна, просто божественна. Дай мне насладиться тобой, твоей красотой. Не в темноте и наощупь, точно вору.
