Кюрваль был очень крепок; он удивительно распалился этим утром с Адонисом при посещении мальчиков; полагали, что он не выдержит, видя, как действуют Тереза и два содомита, но он сдержался. Обед прошел, как обычно; только милый президент, слишком много выпив и напроказничав за трапезой, снова воспламенился за кофе, который подавали Огюстина и Мишетта, Зеламир и Купидон, руководимые старухой Фаншон; этой, в виде исключения, приказали быть голой, как и детям. От этого контраста возник новый яростный приступ желаний у Кюрваля, и он дал себе волю (несколько поколебавшись в выборе) со старухой и Зеламиром, что наконец позволило ему излить сперму.
Герцог, с торчащим членом, крепко прижимал к себе Огюстину; он орал, сквернословил, нес вздор, а бедная крошка, вся дрожа, все время отступала назад, точно голубка перед хищной птицей, которая готова ее схватить. Герцог довольствовался, однако, лишь несколькими похотливыми поцелуями и преподал ей первый урок помимо того, который она должна была начать изучать на следующий день.
Двое же других, менее воспламененные, уже приступили к полуденному отдыху, и наши два бойца последовали их примеру; все проснулись лишь в шесть часов, чтобы пройти в салон для рассказов. Все квадрильи предыдущего дня были изменены как по участникам, так и по нарядам, и у наших друзей соседями по дивану оказались: у герцога – Алина, дочь епископа и, в силу этого, по крайней мере, племянница герцога; у епископа – его невестка Констанция, жена герцога и дочь Дюрсе; у Дюрсе – Юлия, дочь герцога и жена президента; у Кюрваля (чтобы проснуться и немного расшевелить себя) – его дочь Аделаида, жена Дюрсе, одно из тех созданий этого мира, которое он больше всего на свете любил дразнить из-за ее добродетельности и набожности.
Он начал с ней разговор с нескольких дурнопахнущих шуток и, распорядившись сохранять во время всего вечера позу, соответствующую его вкусам, но крайне стеснявшую эту бедную женщину, пригрозил ей всеми последствиями своего гнева, если она сдвинется хотя бы на йоту.
Когда все было готово, Дюкло поднялась на свое возвышение и продолжила свое повествование такими словами:
– Уже три дня моя мать не появлялась дома, когда ее муж, беспокоясь скорее о ее вещах и деньгах, чем о ее персоне, решил войти в комнату, где они обычно прятали все самое ценное.
