120 дней Содома, или Школа разврата

 – Я не хотел вас прерывать до тех пор, пока вы сами не сделаете паузу, но теперь объясните мне две вещи: первое – получили ли вы известия от своей матери и вообще узнали ли вы, что с ней стало; и второе – существовали ли причины неприязни, которую вы с сестрой питали к ней? Это важно для истории человеческого сердца, а именно этим мы занимаемся.

– Ваша Светлость, – ответила Дюкло, – ни сестра, ни я больше не имели ни малейших известий от этой женщины.

– Ну что ж, – сказал герцог, – с этим все ясно, не так ли, Дюрсе?

– Бесспорно, – ответил финансист.

 – В этом не стоит сомневаться ни минуты; вам повезло, что не попали в западню, откуда не выбрались бы.

– Удивительно, как проявляется эта страсть! – сказал Кюрваль.

– Да она же очень приятна, – сказал епископ.

– Теперь во-вторых, – напомнил герцог рассказчице.

– А во-вторых, Ваша Светлость, право, тяжко было бы мне рассказывать о причинах нашей неприязни; настолько она была сильной, что мы признались друг дружке, что согласились бы отравить мамашу, если б не смогли избавиться от нее как-нибудь по-другому.

Поскольку наше отвращение было беспредельно, а для этого не было никакого повода, видно, это чувство нам внушила сама Природа.

– Да кто ж в этом сомневается, – воскликнул герцог. – Она ежедневно внушает нам самую сильную склонность к тому, что люди именуют преступлением. Да вы бы отравили ее уже двадцать раз, если дело объяснялось бы не склонностью к преступлению, а той антипатией, которую внушала вам ваша мать.

Безумие считать, что мы чем-то обязаны своей матери. На чем же основана была бы такая признательность? На том, что она наслаждалась, когда ее употребляли, в момент нашего зачатия? В самом деле, есть за что! По мне, так здесь лишь повод для ненависти и презрения. Разве, выбросив вас на свет, мать осчастливила нас? Как бы не так! Она бросает нас в мир, полный бедствий и невзгод, и мы сами должны устраиваться в нем, как придется. Вспоминаю, что и мне случалось испытывать к моей матери чувства, схожие с чувствами Дюкло к своей: я ее ненавидел. Как только подвернулся случай, я отправил ее в мир иной, и ни в один из своих дней не знал я большего сладострастного чувства, чем в тот, когда моя мать закрыла глаза, чтобы никогда уже не открыть их.

В этот момент в одной из квадрилей, как раз в квадрилье герцога, послышались рыдания. Взглянули: слезами заливалась юная Софи.