Могла ли я оставаться без дела? Я взяла хлыст из бычьих жил, – именно таким инструментом полагалось приласкать его сзади, – грозно взмахнула хлыстом и обрушила на его спину, произнося при этом страшные ругательства. Он меня не слышит, но приходит в полное упоение: проглотив все, извергается и опрометью кидается прочь, не забыв оставить на столике полновесный луидор.
Немного спустя я вручила Люсиль еще одного, с которым ей пришлось изрядно потрудиться. Этому требовалось, чтобы предоставленное ему дерьмо было получено от какой-нибудь старой нищенки, а чтобы его не обманули, старушка должна была испражниться в его присутствии.
Я подыскала ему семидесятилетнюю каргу всю в коросте и язвах, которая распрощалась с последним своим зубом лет за пятнадцать до этого. «Хорошо, отлично, – проговорил он. – Это как раз то, что мне надобно». Затем, заперевшись с ним и порцией старушечьего кала, Люсиль, девушка столь же умелая, как и любезная, должна была принудить его съесть это гнусное дерьмо.
Он им любуется, принюхивается к нему, даже трогает, но на дальнейшее решиться никак не может. Люсиль, не боящаяся сильнодействующих средств, сует тогда в огонь каминный совок и, раскалив утварь докрасна, объявляет, что с целью придать ему решимость выполнить то, что она от него требует, немедленно прижжет ему задницу. Наш старичок дрожмя дрожит, пробует, но результат тот же: он не может превозмочь отвращения. И тут Люсиль, прекратив увещевания, спускает с него штаны, обнажая дряблый, весь в шрамах от подобных операций старческий зад и легонько проводит совком по ягодицам.
Старик чертыхается, Люсиль прижимает сильнее, добирается до самой дыры, и старик побежден болью: он откусывает небольшой кусочек, его ободряют новым прижиганием и, наконец, наступает финал. Большего неистовства в момент извержения спермы мне видеть не доводилось: он вопил благим матом, катался по полу, со стороны его можно было принять за взбесившегося или эпилептика. Но по завершении процедуры он, очарованный нашим изысканным обращением, обещал мне стать завсегдатаем нашего дома, лишь бы я предоставила ему ту же самую девицу; вот только старух он просил менять всякий раз.
«Чем отвратительней они будут, – сказал он, – тем больше я буду платить. Вы вообразить себе не можете, как это меня возбуждает. Сам себе не могу в этом признаться».
Его приятель, присланный им уже на следующий день, заходил, на мой взгляд, еще дальше.
