Он с напряженным вниманием выслушивает мою речь, и как только я ее закончила, бросается, обливаясь слезами, к моим ногам, умоляя о пощаде. «О, я знаю, что чересчур много себе позволял. Я нарушал законы и Божьи и человеческие. Но коли вам, сударыня, поручено меня наказать, заклинаю вас быть милосердной!»
«Сударь, – отвечала я. – Я исполню свой долг. Или вам не понятно, что я сама буду наказана, если уступлю чувству сострадания, которое испытываю к вам? Потому раздевайтесь и будьте послушным, это все, что я могу вам сказать».
Гранкур повинуется, и вот он уже в чем мать родила передо мною. Боже великий! Какое зрелище я увидела! Его кожу можно было сравнить, пожалуй, с узорчатой тафтой: все тело было покрыто отметинами, не было ни одного места, где бы не виднелись рваные шрамы. Пока он раздевался, я сунула в огонь тяжелый бич с вплетенными в его конец железными остриями: бич этот прислали мне утром с соответствующей инструкцией, и он раскалился докрасна к тому моменту, когда Гранкур остался нагишом. Я подступаю к Гранкуру и начинаю бичевание: первые удары наношу слегка, затем все сильнее, хлещу его со всего маху повсюду: от затылка до пяток.
Мой подопечный уже весь в крови. А я, орудуя бичом, приговариваю: «Вы злодей, негодяй, нет преступления, какового вы бы не совершили. Для вас нет ничего святого, вы, говорят, и мать свою недавно отравили». – «Да, да, сударыня, это истинная правда, – отвечал он и дрочил при этом. – Я чудовище. Я страшный преступник. Нет той мерзости, какую бы я не совершил или не готовлюсь совершить.
И ваши удары бесполезны, они меня не исправят. Ведь преступление столь сладостно! Вам придется убить меня, чтобы я не мог творить злодейства. Я весь из них состою, они моя жизнь, я жил с ними, с ними и умру». Вы отлично понимаете, как меня самое распаляли такие слова, и я увеличивала и крепость выражений, и силу ударов. И вдруг у него вырвалось «А, черт!» Это сигнал. По этому сигналу я наддаю еще и бью его по самому чувствительному месту. Он подпрыгивает, чуть ли не через голову перевертывается, вырывается от меня и бежит, кончая на ходу, к нарочно поставленной в углу бочке с нагретой водой очиститься после кровавой церемонии.
Ох! Ну, уж теперь-то я уступила моей подружке первенство по части знания этого предмета; во всяком случае, я думаю, что мы с ней единственные в Париже, кому приходилось наблюдать такое, ибо Гранкур – человек постоянный, и вот уже двадцать лет каждые три дня наведывается к ней для таких упражнений.
