Причем чем ближе к страшному моменту ему их предоставляли, тем больше он платил. Он ставил одно обязательное условие: чтобы жертва уже знала о вынесенном приговоре. По должности своей он мог получать к ним доступ, и уж не упускал ни одного случая, платя за такой тет-а-тет до сотни луидоров. Но он обходился без совокупления: он только предлагал им заголить зад и справить большую нужду. Он говорил, что нет ничего слаще дерьма женщины, только что испытавшей подобное потрясение. Ради таких свиданий чего только он не придумывал! Так как он не хотел быть узнанным, то являлся то под видом исповедника, то выдавал себя за друга семьи и всегда обещал облегчить участь, если на его предложение согласятся.
А уж добившись своего, получив удовлетворение, можешь ли ты себе представить, дражайшая Дюкло, что он оставлял напоследок? – спросил меня президент. – Да он проделывал то же самое, что и я! Он приберегал сперму к тому моменту, когда с наслаждением наблюдал, как испускает дух его жертва!» – «Ах, какое злодейство», – воскликнула я.
«Злодейство? – переспросил президент. – Это все, милочка моя, пустые словеса. Никакого злодейства нет в том, что помогает встать твоему члену. Единственное злодейство – отказать себе в чем-нибудь этаком».
– Вот он и не отказывал себе ни в чем, – проговорила Мартенша. – И у Дегранж, и у меня еще будет, надеюсь, случай рассказать обществу о нескольких чудовищных проделках этого типа.
– Вот это славно, – произнес Кюрваль. – Вот человек, которого я уже полюбил.
Вот как надо рассуждать об удовольствии, и я целиком разделяю его философию. Непостижимо, до какой степени человек, и так уже стесненный во всех своих развлечениях, во всех проявлениях своих способностей, ищет еще чем бы себя ограничить, поддаваясь разным гнусным предрассудкам. И представить нельзя, к примеру, как тот, кто возвел убийство в преступление, ограничил этим свои радости; он лишил себя сотни самых сладостных удовольствий, поверив в эту чудовищную химеру.
Черта с два природе в том, что человечество станет меньше на десяток, на сотню-другую особей? Завоеватели, герои, тираны, разве они принимали этот дурацкий закон: не делай другому того, чего бы ты не хотел, чтобы сделали тебе? В самом деле, друзья мои, не скрою от вас, что я содрогаюсь, когда слышу, как глупцы уверяют, что это и есть закон природы. Природа, жадная до убийств и всяческих злодеяний, творит их постоянно и нас побуждает к этому.
