22 июня. Черный день календаря

Еще подумал, наверное, листовки LAF (Литовский Активный Фронт) читают, с указаниями к активным действиям. А еще через несколько минут стали бомбить шауляйский военный аэродром Жокня, на котором размещались истребители, и когда поезд остановился на станции, у меня уже не было никаких сомнений в том, что началась война… Я кинулся к своему дому, который находился недалеко от вокзала. Отец, полуслепой, стоял у калитки и ждал меня. Уже несколько дней подряд он все время проводил возле калитки, чувствовал сердцем, что я появлюсь.

Он сказал мне: „Нахман! Возьми твои пистолеты и беги к своим. Если немцы придут, то тебя сразу убьют!“ — „А ты с мамой?“ — „Нас немцы не тронут. Я у них был два года в плену, хорошо их знаю. Простых людей они убивать не станут“.

Я в отпуск поехал без оружия, свой табельный пистолет ТТ оставил в сейфе, в отделе, но дома у меня хранились в тайнике еще два пистолета. Я взял оружие, свое кожаное пальто, еще какие-то вещи. А потом забрал родителей из дома и повел их на вокзал. На путях „стоял под парами“ эшелон для желающих эвакуироваться.

Посадил родителей в вагон. Дикой паники еще не наблюдалось. А партийный, советский и комсомольский актив Шауляя должен был уехать на восток в автобусах, и с ними намеревались отправиться в эвакуацию моя сестра Рахель и брат Песах. А самый младший брат Ицхак находился в это время в пионерском лагере под Палангой. Другой брат, Яков, работал хозяйственником, вольнонаемным в армейском госпитале рядом с Шауляем. Я простился с родителями в вагоне, вышел на пути и успел заскочить на последний поезд, шедший из Шауляя в сторону границы, на Тельшай. И больше мне не довелось увидеть своих родных…"

"Выжил только брат Яков. В 1945 г. я узнал о судьбах своих родных. Никакой поезд на восток из Шауляя двадцать второго июня так и не ушел. Оказывается, что кто-то из русских заместителей местного начальства позвонил „наверх“ и сообщил — „Разводят панику! Пораженческие настроения!“. Сразу прибыл отряд армейских „особистов“, и людям приказали выйти из вагонов и вернуться по домам.

Была отменена и эвакуация партактива. Моего товарища по тюрьме, начальника городского отдела НКВД Мацкявичуса, сняли с должности и хотели отдать под суд, с формулировкой „За паникерство“. (Он после этого случая так и не вернулся на службу „в органы“, после войны работал председателем колхоза и стал Героем Соцтруда.) Одним словом, никому из Шауляя выехать не дали! Мои родители были потом убиты литовскими полицаями в гетто.