Кстати, что это за Тукс, чёрт бы его побрал? Может, вы, Уоллеби и Пейли, выдумали его?
– Тукс – это наш финансовый бог, – ответил Диммок.
– Парень первый сорт, – сказал Филип.
– Писаный красавец, – сказала Энн."
"– Верно, – подтвердил Диммок. – И – только строго между нами! – смрадный человечек. Эх, не надо бы мне этого говорить!
– Нет, почему же, – возразил Сэм, открывая папку. – Ведь сегодня тридцать первое июня. Ну, так вот. – Он вынул сверкающий яркими красками рисунок и поставил на стул. Это был портрет принцессы Мелисенты Перадорской – и, надо сказать прямо, портрет отличный.
– Вот что я сделал для «Прекрасной дамы» – до двух ночи провозился. Прежде чем обсуждать, попытайтесь уловить самую суть. – Но пока Диммок и Энн улавливали суть, Сэм отвёл Фила в сторону, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз. – Послушай, Фил, что это за карлик шныряет здесь с самого утра, в красно-жёлтом камзоле и штанах в обтяжку?
– Карлик? Я не видел никакого карлика.
– Он всё время тут крутится.
Так и лезет в глаза.
– Должно быть, позирует кому-нибудь в художественном отделе, Сэм.
– Он молчит, как пень. Заглянет в дверь, ухмыльнется, кивнёт – и след простыл.
– Сэм, старина, у тебя богатое воображение!
– Надо надеяться. Воображение в моём ремесле – всё. Но почему вдруг карлик и красно-жёлтые штаны в обтяжку?
Диммок объявил свой приговор:
– В этом что-то есть.
– Вы похитили мою мысль, Д.Д., – сказала Энн.
– Но, с другой стороны, – прибавил Диммок с сомнением, – не знаю…
– Именно! Ведь с этой «Дамой» не так-то просто договориться.
– Ваше мнение, Фил?
– Вполне совпадает с вашим, Д.Д., и да – и нет…
– Давайте отвернёмся на минутку, – предложил Диммок, – а потом посмотрим снова, будто в первый раз.
– Кто тебе позировал, Сэм? – спросил Энн.
– Никто. Во всяком случае, никто в нашем мире. Это целая история, рассказывать не стоит.
– А почему бы и нет? – возразил Диммок. – Давайте выпьем. Всем, как обычно? Пегги, дайте нам четыре двойных джина.
– Не успел он распорядиться, как из-за стены донеслось громкое пение, возвестившее начало рекламной передачи, но тотчас было заглушено пневматическими дрелями, грохотавшими так неистово, что дребезжали стёкла. Когда восстановилось какое-то подобие тишины, Диммок хмуро продолжал: – Никто не может упрекнуть меня в том, что я недостаточно предприимчив или нерасторопен. Корпишь над делами, выколачиваешь деньгу по шестнадцати часов в сутки… по меньшей мере.
