А может, я умею?

2

Кажется, со времени их последнего визита сюда дверные петли смазали. По крайней мере, открылась дверь легко и совершенно бесшумно. А в прошлый раз скрипела. Кажется.

Гоша шагнул на крышу, сощурившись на клонящееся к закату солнце. Ну и что здесь?

Кажется, здесь ничего не поменялась — кроме смазанной двери. Тот же вид на панораму города. И те же предельно функциональные эксплуатационные элементы на крыше — пирамиды выходов вентиляционных шахт, штыри выведенных наружу кабель-каналов, круглые стоки для воды.

И самое большое сооружение на крыше — сам блок выхода на крышу, где, помимо собственно выхода, судя по звуку, располагались лифтовые машины и механизмы. Повинуясь смутному импульсу, Гоша обошел бетонный блок.

Кажется, это было здесь.

Из-под выстилающего крышу рубероида, там, где он примыкал к бетонной стене блока, торчал белый уголок. Гоша наклонился и потянул за него. Так и есть. Конверт.

Ох, ни хрена себе, какой затейливый квест!

Конверт оказался незапечатанным, и Георгий торопливо раскрыл его.

В руку ему лег листок, наполовину исписанный. От руки.

Господи, когда он в последний раз читал что-то, написанное от руки? Мир заполонили печатные буквы. А их уже вовсю теснят смайлы и эмотиконы — универсальный язык. А тут — слова, написанные человеческой рукой.

Георгий долго смотрел на лист. Словно сомневался — сможет ли он прочесть такой, рукописный текст. А потом решительно встряхнул листок — и поднес ближе к лицу.

Здравствуй, Великолепный.

Ты сейчас злишься, наверное.

И я тебя понимаю. Правда, понимаю. Пойми и ты меня.

Так надо. Я прошу, умоляю поверить мне. Так надо. Если мы будем продолжать дальше, кому-нибудь из нас обязательно будет больно. Я не хочу, чтобы больно было тебе.

Не ищи меня.

И потом ниже, через несколько строчек, совсем другим, торопливым, с сильным наклоном почерком:

p. s. Я тебя люблю.

Порыв ветра едва не вырвал листок из руки Георгия. Он сжал его крепче. А потом медленно опустился и сел. Прямо вот в костюме сел на теплый рубероид, привалился спиной к бетонной стене.

Как тогда. Только тогда между его согнутых в коленях ног сидела Иришка. Положив голову на его руку. Горячая, растрепанная, и от ее волос на затылке пахло так, что голова кружилась, и хотелось носом туда зарыться и дышать, дышать этой прелестью. Он так и сделал тогда.

А теперь?

Гошка сердито встряхнул листок. Что это за дурацкий пафос?! «Кому-нибудь из нас обязательно будет больно».