Абсолютная власть

Дом находился в великолепном состоянии благодаря неограниченным средствам, выделяемым на ремонт, и глубокому чувству ностальгии, все сильнее поглощавшему миллиардера по мере того, как он сам все больше превращался в отголосок прошлого. В Белом доме был Вудро Вильсон, а мир погряз в трясине Первой мировой войны, когда Уолтер Патрик Салливан впервые увидел дневной свет благодаря помощи акушерки и угрюмой решимости своей матери Милли, потерявшей всех трех предыдущих детей, из них двоих при родах.

Его отец, шахтер на угольной шахте – похоже, в те времена в этой части Вирджинии у всех отцы были шахтерами, – дожил до двенадцатилетия сына, после чего быстро зачах из-за многочисленных недугов, вызванных чрезмерным обилием угольной пыли и недостатком отдыха.

На протяжении нескольких лет будущий миллиардер наблюдал за тем, как его отец вечером вваливается в дом, измученный до предела, с лицом черным, как шерсть их большого лабрадора, и падает без сил на койку в дальней комнате. Слишком уставший, чтобы есть или играть со своим сыном, который изо дня в день ждал хоть какого-то внимания от отца, измученного настолько, что больно было на это смотреть, но ничего не получал.

Мать прожила долго и успела увидеть, как ее отпрыск стал одним из богатейших людей в мире, и ее заботливый сын не жалел сил, чтобы в ее распоряжении были все удобства, какие только могло обеспечить его огромное состояние. В память о своем покойном отце Уолтер выкупил шахту, погубившую того, за пять миллионов наличными. Он выплатил по пятьдесят тысяч всем работавшим на ней шахтерам, после чего с большой помпой закрыл ее.

Открыв дверь, Салливан вошел в дом. Газовый камин наполнил комнату теплом без необходимости разжигать дрова. В кладовке хранились запасы продовольствия, которых хватило бы на полгода. Здесь Уолтер был полностью самим собой. Он никого не приглашал сюда. Это был его родной дом. Всех, кто имел право находиться тут, за исключением его самого, уже не было на свете. Он находился здесь один, и это его полностью устраивало.

Простая трапеза, которую Салливан приготовил себе сам, остывала на столе, а он задумчиво смотрел в окно, где в угасающем свете еще можно было различить голые вязы вокруг дома; деревья махали ему своими ветвями, медленно, размеренно.

Внутреннее убранство дома не было восстановлено до своего первоначального состояния. Да, Салливан родился здесь, но его детство в постоянной нищете, из которой, казалось, невозможно было выбраться, никак нельзя было назвать счастливым.