Ад, или Александр Данилов (СИ)

— Тыгыдык! Тыгыдык! Тыгыдык! — скакал навстречу весёлый малой, а за ним еле поспевала бабушка.

«Так, с ними всё в порядке, уже хорошо», — подумал Данилов.

— Мишаня, остановись! — строжилась Валерия Павловна на внука. — Сашенька, все живы, это главное, — переключилась она на Данилова, — а остальное… — Она замялась как-то виновато. — Ася ведь уже рассказала? Он не хочет к врачам, говорит, что ничего не болит даже. Врёт, как пить дать врёт. Ну что мне с ним делать… Поговори, а. Может, он тебя, как мужчину, послушает.

— Все дерутся, ничего страшного не произошло. — Из Гошкиной комнаты появилась Катя. — Папа, я Асю позвала, чтобы исключить сотрясение. Синяки сами пройдут. А вот рёбра… Не знаю, он раздеваться при мне не хочет и Асю не подпустил.

— Понятно, — тяжело вздохнул Данилов, — Гошка подрался.

— Ты не шуми на него, Александр Дмитриевич, — в умоляющем жесте сложила руки Ася. — Тут разобраться надо.

— Тыгыдык! Тыгыдык! Тыгыдык! — Из кухни, перемазанный шоколадом, вернулся Миша. — Папа, я конёнок! Скакаю.

Папа, на лучки, скоее! — Миша требовательно протянул руки кверху.

Данилов поднял малыша и поцеловал в лоб.

— Ты ещё немного поскачи, жеребёнок мой, а я пока Гошу полечу. Договорились?

Он передал Мишку дочери, проводил их взглядом до ванной комнаты, где Катя включила воду, чтобы вымыть лицо и руки брату. Сам же разулся и прошёл к Гоше.

Тот лежал на своей кровати лицом к стенке и всхлипывал.

— Рассказывай, что болит, — обратился к нему Саша. — Гош, я нянчиться с тобой не буду, но и не отступлюсь, пока не пойму степень повреждений.

Так что варианта у тебя два: или ты даёшь мне себя осмотреть и мы решаем, как поступить дальше, или я вызываю скорую. Спрашивать, кто тебя и за что, как я понимаю, бесполезно.

— А можно просто отвять? — Гоша повернулся к Данилову, скорчившись от боли.

— Увы и ах! Я твоей матери обещал… — Саша замолчал, потому что комок встал в горле, а слабость свою он Гошке показывать не хотел. Закрыл глаза, сдерживая подступившие слёзы.

Вдохнул, выдохнул, понял, что пришёл в себя.

— Её нет, так что обещания ничего не стоят! — в сердцах выкрикнул бунтарь.

— А совесть как же? Или ты скажешь, что и это не имеет значения? На спину ложись. Живот болит?

— Всё болит. Я озверел прямо, да и они тоже. Но я прав! И не вздумайте в школу идти разбираться!

Данилов лишь тяжело вздохнул, усаживаясь рядом с мальчиком. Поднял вверх его футболку, оголив живот, и мягкими движениями начал пальпировать.