Ад

Жертвы нужны всегда, я имею в виду, конечно, разумные жертвы, а не оголтелое самопожертвование.

— Ты считаешь, что жизнь и покой близких — это разумная жертва? — недоверчиво спросила Люба. — Поверить не могу, что слышу это от тебя. Опомнись, Андрюша. Люди — не фигуры на шахматной доске.

— Это тебе только так кажется, — усмехнулся он. — Вся человеческая жизнь — одна большая длинная шахматная партия, понимаешь? Всего одна. Я понял это еще в детстве и много раз говорил тебе, помнишь?

— Помню. Я часто вспоминаю твои слова, — кивнула Люба.

— Тогда ты должна хорошо меня понимать. Эту партию нельзя начать и переиграть, если начал неправильно и сделал ошибку на первых же ходах. Ее нельзя бросить на середине или доигрывать по другим правилам, если что-то не получается. И в ней обязательно нужно уметь жертвовать одним, чтобы сохранить другое. Согласись, если вдуматься, между жизнью и шахматами гораздо больше общего, чем кажется на первый взгляд. Пожертвовать можно любой фигурой, кроме одной. Королем жертвовать нельзя, всем остальным — можно.

Ты хочешь сказать, что твой отец, твой муж, твоя дочь, твой сын — это все короли в твоей игре? Так не бывает, Люба, король в партии только один. И знаешь почему?

— Почему? — послушно переспросила она."

"— Потому что король в партии жизни — это ты сама. В моей партии король — я, в твоей партии — ты. Ты у себя одна. Всех много, а ты — одна. Если не станет Николая Дмитриевича, твоя партия на этом не закончится. И если не станет Родьки, ты тоже выживешь.

И даже если, не дай бог, конечно, что-то случится с твоими детьми, все равно твоя партия будет продолжаться. Она закончится только тогда, когда умрешь ты сама, как заканчивается шахматная партия, когда погибает король. А все остальные люди вокруг тебя — это фигуры в твоей партии, которыми можно и нужно жертвовать, чтобы сохранить жизнь королю.

— Андрюша, то, что ты говоришь, — невероятно цинично. Ты хоть сам себя слышишь? Как это можно — пожертвовать близкими? — возмутилась Люба.

— Но ведь речь не идет о том, чтобы убивать близких, — рассмеялся Бегорский.

 — Речь идет о том, что вполне можно пожертвовать их покоем и удобством, чтобы сохранить себя.

— Ты действительно так считаешь?

— Конечно, — кивнул он.

— Я с этим не согласна. У человека есть только он сам, и с этим ты не споришь, ведь правда?

— Правда.

— Значит, единственное, чем он владеет в полной мере и имеет право распоряжаться, это тоже только он сам, его собственный покой и комфорт.