Ада, или Отрада
0 прочтений
«Скажи, почему, – спросила она (настойчиво, с вызовом, и пламя одной свечи перемигнуло, одна диванная подушка упала на пол), – почему ты там становишься таким толстым и твердым, когда ты —»
«Становлюсь где? Когда я что?»
Вместо объяснения она тактично, тактильно подвигала перед ним животиком, все еще более или менее коленопреклоненная, ее длинные волосы мешали, один глаз смотрел ему в ухо (к тому времени их положение по отношению друг к другу стало довольно прихотливым).
«Повтори!» – крикнул он, словно она была где-то далеко, как отражение в темном окне.
«Покажи немедленно», приказала она.
Он сбросил свой импровизированный килт, и ее тон сразу изменился.
«О дружок, – сказала она, как один ребенок другому. – С него совсем сползла кожица, и он весь горит. Больно? Ужасно больно, да?»
«Прикоснись к нему скорее!» – взмолился он.
«Ван, бедный Ван, – продолжала она уютным голоском славной девочки, которым говорила со своими кошками, гусеницами, окукливающимися питомцами, – да, не сомневаюсь, саднит нестерпимо.
«Еще как, – сказал Ван, – on n’est pas bête à ce point» («есть пределы и для глупости» – разг., груб.).
«Рельефная карта, – сказала прелестная педантка, – африканские реки. – Она провела указательным пальцем по голубому Нилу до самых джунглей и поднялась обратно к верховьям. – А это что такое? У подосиновика красного намного менее бархатистая шляпка. Признаться (не переставала она лепетать), он напоминает мне цветок герани или, скорее, пеларгонии».
«Господи, да всем напоминает», сказал Ван.
«А какой он приятный на ощупь, Ван, мне нравится! Правда, очень нравится!»
«Сожми, ты, недотепа, не видишь, я умираю!»
Но наша юная ботаничка совершенно не знала, как обращаться с такой штуковиной, и Ван, которому уже ничего другого не оставалось, грубо водя ею по подолу ее сорочки, не мог сдержать стон, пока исходил лужицей наслаждения.
Она в смятении посмотрела вниз.
Пожалуйста, продолжай ты.
Обнаженный Ван растянулся на диване, освещаемый свечой, теперь ровно горящей.
«Давай останемся спать здесь, – сказал он. – Они не вернутся до тех пор, пока рассвет снова не раскурит дядину сигару».
«Моя рубашка trempée», прошептала она.
«Сними ее, этим пледом можно укрыться вдвоем».
«Это нечестно», сказал он и помог ей стянуть рубашку, освобождаясь от которой она тряхнула головой. Одно таинственное место ее мелового тела было отмечено угольно-черной штриховкой.
