Далее Янка быстро открыл дверь чёрного входа, и мы проникли в дом. Запасливый полешук зажёг керосиновый фонарь, а то на лестнице темно аки у негра в заднице.
Странно, что я сначала не ощущал никакого волнения, даже когда мы крались по переулку и перелезали через ограду. Но, приблизившись к цели, начал понимать, что очень жду возможности посмотреть на лица потенциальных жертв. Подобные мысли совершенно лишние, так как сейчас нельзя расслабляться и наслаждаться своим мнимым превосходством. Но вот Янка открывает нужную дверь, мы крадёмся по квартире, и сердце начинает всё сильнее разгонять кровь по жилам.
Это не мандраж, и предчувствие боя, которое я уже подзабыл.
После длинного коридора я вхожу в просторную комнату, наполненную запахами дорого табака, духов и какой-то снеди. За столом расположились три хорошо одетых господина и что-то бурно обсуждали, не обращая на меня внимания. Янка страхует спину на случай, если в двух остальных помещениях были люди.
— Dzień dobry, moi mali miłośnicy terroru![18] — произношу достаточно громко и навожу на собеседников револьверы.
— Ты! Иуда!
Упс! А вот этого поворота я не ожидал. В гостиной находился ещё один человек. Хуже всего, что дама, стоявшая в углу, узнала меня даже в балаклаве. Скорее всего, по голосу, а может, моя фигура врезалась ей в память. Быстро прокручиваю в голове, где я мог видеть эту мадам. И сразу вспоминаю один из судов над мятежниками в Вильно.
— Здравствуйте, Камилла Викентьевна, — произношу как можно доброжелательнее, — Вас уже выпустили из сумасшедшего дома? Ах, простите… Это же было ещё до мятежа.
Значит, вы с каторги добрались прямо до Парижа! Вашу целеустремлённость, да в мирное русло.
Замечаю, что один из мужчин сделал попытку сунуть руку в карман и бью его ногой. Тут же подскочивший Янка добавил товарищу рукояткой револьвера и начал укладывать на пол двух других террористов."
"— Мне…Я… — лицо женщины исказила маска ненависти, и она явно собралась произнести чего-то пафосное, но пришлось её прервать.
— Сейчас ты ляжешь лицом в пол, и только попробуй вякнуть.
Марш!
* * *— Граф, а не слишком ли жестоко? — спросил Янка утром, когда мы уже ехали на поезде в Амстердам, — Всё-таки женщина, и вообще…
Несмотря на звериную ненависть к польской шляхте и жидам ростовщикам, Пырх никогда не преступал грани разумного. С детьми и женщинами он точно не воевал. Но периодически мой соратник проявлял редкое непонимание ситуации. Вот и приходилось проводить с ним уроки политинформации.
