Я с интересом слушала его рассказ и наблюдала за ним, вскоре поняв, что это у него такая привычка – во время монолога закрывать глаза. Наверно, он и лекции свои так вел, вещал с закрытыми глазами о физических законах механики да про векторы перемещения материальной точки.
– Так бы я, наверно, и рассказывал всю свою жизнь студентам про тангенциальные ускорения да об угловых величинах, – продолжал свою историю Тирецкий. – Правда, понемногу моя жизнь изменялась, только сперва я и сам этого не понимал. Знаете, никогда не знаешь, как все обернется, и только по прошествии многих лет понимаешь, что все на самом деле подчиняется какому-то закону, или замыслу…
– Поясните, пожалуйста, – попросила я.
– Как я понимаю, вы оставили преподавательскую деятельность?
– Да, так сложились обстоятельства, – кивнул мой собеседник. – Все к этому шло. Началось с несчастной любви – у нас на кафедре, в сорок пятой аудитории, работали супруги. Оба на десяток лет меня старше. Его звали Леонид Витальевич, ее – Елена Валерьевна. Они давно были женаты и вместе занимались научной деятельностью.
Елена Валерьевна была незаурядной женщиной во всех смыслах этого слова, начиная с довольно редкой внешности и заканчивая резким, но справедливым характером. Она имела свойство покорять сердца людей и, где бы она ни появлялась, неизменно влюбляла в себя мужчин. Она не хотела этого делать – это как бы само собой получалось. Сама Елена Валерьевна говорила, что это у нее проклятье такое. Она замужем, супруга своего любит и никаких адюльтеров ей и не нужно.
Но поди ж ты – стоит ей на людях появиться, как непременно кто-то падет жертвой ее необъяснимого обаяния. Из-за них двоих я впервые взял в руки книгу Кастанеды. Оба ведь обсуждали эти тома, а я хотел всегда быть, что называется, в теме. Вот и стал тщательно изучать все книги, так неожиданно и увлекся. Даже пытался осознанными сновиденьями заняться, до чего дело дошло… Но книги, увы, чувства к Елене Валерьевне не остудили – наоборот, чем дольше я находился возле нее, тем сильнее влюблялся.
Это наваждение длилось три года – до тех пор, пока оба они не ушли из университета. Перед этим она сказала мне, что у меня нет никаких шансов. Вот так – просто и понятно. Я не думал о самоубийстве, но не раз представлял себе, как меня кладут в мешок и захлопывают крышку гроба.
Тирецкий замолчал. Возникшую паузу надо было чем-то заполнить, и я произнесла:
– Печальная история. Не повезло вам, я очень сочувствую…
– Да что там, – махнул рукой мужчина.
