Тартищев отвел взгляд в сторону и заговорил торопливо и несколько бессвязно:
— Вряд ли я найду случай, чтоб сказать вам об этом вторично… У меня служба… День и ночь… Я не могу дать великого счастья… Но… — Он яростно потер затылок и уставился на Анастасию Васильевну откровенно больным взглядом. — Я — грубый и бестактный. Я старый «сусло», и многие меня терпеть не могут в Североеланске, многие попросту боятся… — Он вновь отвел взгляд и пробурчал:
— Кажется, я влюбился в вас по уши… И если вы согласны?.
.
— Согласна, — быстро сказала Анастасия Васильевна и улыбнулась сквозь слезы. — Я б непременно сама вам об этом сказала, Федор Михайлович, если б вы не решились. Я ведь смелая женщина, и еще тогда, когда вы растоптали мою любимую этажерку и уронили ширму, я поняла, что вы никуда от меня не денетесь.
— Ширму? — поразился Тартищев. — Но вы тоже придумали. Понаставили их на дороге…
— Ничего, — Анастасия Васильевна махнула рукой, — я думаю, мы заведем более прочную мебель.
Она подошла к Тартищеву и безбоязненно поцеловала его в губы.
Федор Михайлович словно поперхнулся от неожиданности и быстро, точно испугавшись, что женщина передумает, обнял ее. И в тот же миг зацепил ногой изящный туалетный столик и уронил его. На пол с грохотом и звоном посыпались какие-то баночки, флакончики, коробочки, корзинка с рукоделием и несколько белоснежных, мал мала меньше мраморных слоников… Тартищев чертыхнулся и в полной растерянности уставился на сотворенное им бесчинство.
Анастасия Васильевна расхохоталась, обняла его за шею, заглянула в глаза и снова поцеловала. И тогда Тартищев вздохнул и, словно сдаваясь на милость победителя, тоже поцеловал ее в губы, крепко и основательно…
Эпилог
Алексей шел по городу, сжимая в руке букетик ромашек. Бездонное, бледное с утра небо обещало несусветную дневную жару, но с реки отдавало прохладой, над головой носились стрижи, он только что вышел от парикмахера, и запах лавандовой воды удивительно переплетался с запахом неизвестных ему трав, которыми заросли подворотни и скверы Североеланска.
Он нес ромашки, которые купил у цветочницы на углу Миллионной и Почтамтской, не представляя, кому и зачем их подарит.
— Алексей Дмитриевич? — послышалось за его спиной, и Алексей обернулся. Из остановившейся от него за десяток шагов коляски выглядывало знакомое лицо с рыжеватыми усами. Лямпе расплылся в улыбке, а из глаз его струился прямо-таки лучезарный поток счастья.
