Агония Хана

Спрятал лицо у нее на груди и зарыдал, сжимая ее все сильнее, обхватывая ее голову обеими руками, зарываясь в длинные волосы. Ему нужны были ее руки, ее голос, ее запах. Ему нужно было ощутить ЕЕ рядом. Пусть так обманчиво, пусть так…так не по-настоящему.

– Тшшш…тихо, любимый, тихо. Идем…

Сотрясаясь от рыданий, поднял голову и посмотрел в глаза…чтобы позволить себе захлебнуться болезненной тягой утонуть в них. Ее горячие губы целуют его лицо, целуют его глаза, прижимаются к мокрым скулам.

И он…он не может противиться этой ласке, он все сильнее сдавливает женщину в своих объятиях. Она не дает ему окончательно сойти с ума.

Глава 11"

"Ему нужны были ее губы, нужны были эти мягкие, тонкие руки, которые влекли его к себе, которые оплетали его шею и сладко впивались в волосы на затылке, пока он жадно, с безумными стонами целовал ее губы, трепал их, втягивал в себя и безжалостно прикусывал зубами. И Хан не знает, почему ее ресницы мокрые и соленые. Почему эти губы покрыты каплями соли.

Или это его губы потрескались до крови, и он чувствует собственную кровь от голода по ней.

И дикое удовольствие бьет в голову сильнее любого алкоголя, он сломан от горя и пьян от любимого запаха. Она нужна ему именно сейчас, и он жадно лижет ее мокрые щеки. И это ощущение, что она его, что она здесь рядом с ним, чтобы быть его. Он не чувствовал этого уже так долго, с того момента как потерял… с того момента как навсегда потерял самого себя.

И теперь…теперь жалкое отребье, которое от него осталось, готово стоять на коленях перед призраком своего счастья и пытаться изо всех сил обманываться как можно глубже и сильнее.

Смотрел в ее глаза и…снова ощущал это бешеное чувство полета в бездну, это понимание на ментальном уровне – его любят. Она. Его. Любит. И это нежное «Тамерлан», такое невообразимо воздушное, царапающее его вывернутое наизнанку сердце до щемящей боли. Никто и никогда не произносил его имя вот так…никто и никогда не имел право его произносить.

Он давно стал Ханом и перестал отзываться на то имя, что дал ему дед при рождении. У зверя нет имени. Только кличка. А человеком он себя давно уже не ощущал.

Но в памяти тоненьким эхом, едва слышным вдалеке, звучал голос матери, когда она произносила его и ласково касалась губами макушки своего единственного сына.

И только одной женщине после матери было позволено произнести его снова.