Студент отчаянно цеплялся за свои слабости и привычки, за свои мечты о карьере провинциального мага-ирригатора, за свою любовь к булочкам с яблоками и корицей, которые он покупал в пекарне, прогуливая пары."
"«Ты — Архимаг Глубинных Течений,» — настаивал другой голос, более глубокий, властный. — «Создатель Лазурного Свода, повелитель водных стихий, тот, чьё имя шептали со страхом и восхищением. Эта жизнь — лишь мгновение для тебя, временное пристанище для твоей древней души.»
Мгновение эти две половинки отчаянно боролись во мне, а потом вдруг сложились как две детали одной головоломки.
Щелк!
И я стал целым.
Воспоминания хлынули потоком.
Я видел, как сотни сильнейших боевых магов Совета прорывался через защитные барьеры, как их аура искажала привычные подводные течения. Совет объявил меня еретиком — за то, что я осмелился достичь непревзойдённого мастерства в водной магии, за то, что отказался подчиняться новым ограничениям.
Ученики и старейшины, готовые умереть за меня и за свободу магического искусства.
Я велел им всем спасаться, чтобы сохранить секреты стихийной магии, а сам принял бой. Неравный, но давший моим последователям возможность укрыться.
Когда мои силы иссякли, я использовал ритуал Вечного Течения, растворил своё физическое тело в водовороте чистейшей энергии.
А часть сущности спрятал в перстне с сапфировой каплей — том самом, что сейчас в качестве медальона висел на моей шее.
Прошли века или тысячелетия — не знаю.
Но именно сейчас пришло время вернуться.
Вспышка закончилась так же внезапно, как началась. Время снова потекло, и я вновь увидел творящийся на палубе кошмар.
Обер-майор, мой конвоир в панике, палил из револьвера в монстра, но только привлекал этим внимание существа.
— Бесполезно! — крикнул я, но он не слышал меня в общем гвалте.
Пули проходили сквозь маслянистую тушу монстра и растворялись в ней, как камни, брошенные в болото.
Тварь дёрнулась, замерла на мгновение, а затем её внимание целиком переключилось на конвоира.
Три щупальца одновременно взметнулись над палубой, словно кобры перед броском, и замерли, нацелившись на побледневшего офицера.
— Беги, дурак! — крикнул я, но конвоир, охваченный паникой, продолжал стрелять, пока револьвер не защёлкал вхолостую. Тварь, словно ожидая это, атаковала.
Щупальца двигались с неестественной скоростью, превращаясь в размытые тёмные полосы.
