Алауэн. История одного клана

Ухватив Сери за волосы, он задрал тому подбородок и поставил его на вилку, которая одной острой частью упиралась в челюсть, а другой в яремную впадинку, так что любое движение дракона вызывало мгновенную боль.

А я, если честно, не могла понять, почему оба дракона так бессильны. Ну ладно я, мне на штопку дыр в ауре и магических связях надо не менее недели. А то я себя чувствую как запутанный и растрепанный комок шерсти, грязный, потасканный. Хотя, судя по всему, драконам тоже нелегко пришлось. Как я ни старалась, но проклятие крови ударило по всем драконам, в особенности по моим кровникам.

Хотя теперь понятно, откуда взялось заклинание, скрутившее меня. Как же это эльфы не уследили и позволили этому «луноликому» уйти с моей кровью. Но тут уж я сама виновата – надо убирать свои следы. Ведь магия крови хоть и запрещена, но, как я не раз убеждалась, очень живо используется в определенных кругах.

Пока я тут раздумывала, как бы узнать на будущее способ сдерживания непутевых братьев Ту, ко мне двинулся бледнолицый… одним своим видом заставляя задуматься: а оно вообще у нас есть, это будущее?

– Скованное совершенство! – Он дотронулся до моей щеки холодными пальцами, и меня едва не вывернуло от омерзения.

Я не удержалась и поморщилась.

– Ну что же ты такая неразговорчивая, Змейка? Неужели Каянэт так тебя запугала? – сладким, издевательским тоном спросил он. – Прости ее. Она всего лишь женщина, пусть и дракон. А вы такие чувствительные.

– Если она чувствительная, то я… человек, – нашлось точное определение.

– Да, видно, Диар твой язык так и не укоротила. Хотя надо было.

– Вам тоже много чего не надо было. Не боитесь, что клан вам подобного не простит?

– Они вас уже не найдут, пташки.

На лице «луноликого» было столько гордости за совершенное, что мне так и хотелось ему врезать.

Хотя надо признать – им есть чем гордиться. Поймать двух драконов и молодую Хранительницу – это надо постараться.

Как оказалось, эта Каянэт запретила меня пока трогать, оставив наблюдать за тем, как… эти существа, которых я не отважусь назвать людьми, терзают моих братьев. И дело даже не в наших привычных растерзанных связях, которые отдавались болью, как бы близнецы ни пробовали закрываться от меня. Будь моя воля – я бы забрала эту боль совсем, переведя ее на себя. И даже тогда мне было бы легче, чем наблюдать за медленной агонией.