Алчность

— Нужно же чем-то заняться, чтобы скоротать время, — ответила женщина из ночной смены.

Все верно. В отличие от кинофильмов, большинство тюремщиков не выходили за рамки дозволенного, чтобы сделать жизнь тех, кого они стерегли, несчастной. Охранник должен быть здесь, а заключенный — там, в случае с Эдом — пребывать в ожидании приближающегося судебного процесса, до которого теперь уже оставалось менее сорока восьми часов. Посему они сосуществовали настолько мирно, насколько у них это получалось. Никаких попыток сделать жизнь еще более трудной, чем она есть.

Случалось немало долгих бесед, и завязывавшаяся порой своего рода дружба между охранниками и некоторыми наиболее покладистыми заключенными, осужденными на длительный срок, не являлась чем-то исключительным. Поэтому на первый взгляд ночные бдения и болтовня Эда с охранницей из ночной смены не казались чем-то странным. Необычным был только предмет их дискуссий, но они держали его в тайне.

— Увидимся завтра.

Отдежурив свою двенадцатичасовую смену, надежная союзница Эда ушла не оглянувшись.

Он слышал, как позвякивали ее ключи, и этот звук отдавался в его ушах райской музыкой.

Работа продолжалась почти тринадцать месяцев, но Эд Браун достиг своей цели. Объект был тот что надо: стареющая непривлекательная женщина, без мужа, без детей, лишенная хоть сколько-нибудь интересной жизни, одинокая сотрудница исправительного центра, втайне страстно желающая потерять голову от романтического кавалера. Поначалу она была твердой, как гвоздь, но Эд дождался того момента, когда под его терпеливым и умелым воздействием заскорузлая корка размякла.

Способность к размышлениям и осмотрительность всегда являлись сильными сторонами Эда. В положенный срок она раскололась перед ним словно яйцо, внутри которого — сама сентиментальность и трепетность.

Превосходно.

— Извини, Пит, — вежливо обратился Эд к Стивенсу, — будь так добр, включи мне это… э… телевизор.

В разговорах с людьми вроде Стивенса Эд старательно демонстрировал раболепие и изображал недостаток умственных способностей.

Поэтому окружающие считали его тупым и покорным, показное смирение Эда внушало им ложное чувство превосходства и безопасности, которое можно было использовать против них. Зачастую Эда по-прежнему ошибочно принимали за бледного очкарика, мишень для тычков и подзатыльников на каждой переменке в школе, безответного мальчишку без друзей, без карманных денег, без чистой одежды. Однако он прибегал к такой уловке сознательно.