Аленький цветочек

Гринберг ухватил её под локоток, и они поплыли на выход. Именно поплыли – красиво, не торопясь.

Публика смотрела им вслед с испепеляющей завистью. Шипела со всевозможными акцентами и без оных. Переживала. Только проигравшийся в пух и прах бизнесмен, пьяный с горя, в мятом блейзере и запотевших очках, вяло пил сухой «Пуи» и тихо твердил, точно Галилей перед судом инквизиции:

Выиграть деньги оказалось проще, чем донести их до дому. Уже на выходе к Гринбергу подвалили двое, и оба явно не с добром.

Орёлики были не в униформе и как бы не имели к «Монплезиру» никакого отношения, но… мы же взрослые люди, мы же всё понимаем.

Один, мосластый, с наглыми глазами, ощерил редкие прокуренные зубы:

– Хороший у тебя мешок, папа. Тяжёлый… Не боишься, что отметут? А то мы бы охраной обеспечили…

Клешнястые руки его гнулись в кулаки, пребывали в суетном непрекращающемся движении, на левой синела татуировка «БАРС», что для людей искушённых не нуждается в расшифровке. «Бей актив, режь сук»…

Гринберг остановился.

Гринберг улыбнулся. Улыбнулся ласково и душевно. Нам поистине недостаёт красок, могущих точно и полно передать всё богатство смысловых оттенков, которые послала вымогателям эта улыбка. Очень бледный и приблизительный перевод мог бы выглядеть так: «Вы? Мне?.. Обеспечите?.. Ой, мама, – охрану?..»

– Я, сынок, боюсь в жизни только одного, – сообщил он бандитам, и белозубая улыбка вдруг сверкнула оскалом, достойным настоящего барса. Настоящего, а не происходящего из зоновской татуировки.

 – Бабского причиндала с зубами.

При этом повторимся, но скажем: внешность Евгения Додиковича (в смысле – помимо смокинга, часов и сигары) на первый взгляд полностью соответствовала расхожему представлению о музыкально-шахматно-математическом молодом еврее из порядочной тихой семьи. Когда подобный енот внезапно преображается в благородного хищника, это наводит на размышления.

– А тебя с друганом, – продолжал Женя, – могу обеспечить парашей.

Годков этак на десять. Где-нибудь на строгаче. Всосал? Или разжевать?

Сказано было сильно. Братки поверили сразу.

– Ну ты чё, коренной, чё окрысился-то, – забормотал второй, плешивый, начинающий толстеть крепыш. – Базара нет, съезжаем. Только, может, всё же подгонишь долю малую за уважуху, а? По-кунацки?

В его голосе сквозило уважение и надежда.

– За уважуху? – негромко переспросил Евгений Додикович. Склонил курчавую голову и призадумался.