Бли-и-ин… Что ж я такая дура жалостливая? Кажется, ненавижу его, убить готова, как вспомню, как он ту бабу трахал, а в душе еще трепыхается что-то.
Сидит вон, похудел, зарос. И глаза уставшие. И верхняя пуговица на форме болтается. Так на жалость и давит… Сволочь.
– Маш.
– Ну что, Федь? Что? – не выдержав, уставилась в виноватые карие глаза. – Что ты хочешь от меня услышать? Что простила? Что согласна заново все начать? Так не простила! И начинать ничего не хочу. Все. Проехали уже, дальше каждый сам по себе.
– Маш, ну неужели ты из-за какой-то шалавы…
– Федь, а сколько их было? Ну тех, кого вы всем отделом трахали?
– Маша, ты когда так выражаться стала?
– А как, Федь? Как еще это назвать? Не в любовь же вы там играли?
Не утерпев, подошла ближе и оперлась о стол ладонями.
– Ну как ты не понимаешь? – Федор тоже поднялся, став напротив меня. – Это же просто секс! Ну да, оторвался, захотелось чего-то такого… Ты же у меня чистенькая, тебе любовь подавай, ухаживания-цветочки, а я мужик, мне разнообразия хочется, и стресс снять, не миндальничая, и засадить как следует, не переживая, что больно будет.
Сама знаешь, работа такая, что…
Он говорил, говорил, говорил. А я стояла, смотрела на любимого когда-то человека и не могла понять, что он несет.
Да, Машенька, приютила голодного Винни-Пуха. А он взял, да и…
– Все, Федь. Поел? Иди домой, – прервав поток откровений, указала бывшему мужу на дверь. – И не приходи больше.
– Маш! Маш, ну, прости. Не знаю, что на меня нашло! Прости, я идиот! – опомнился тот.
– Уходи, Федь.
Не став дожидаться, пока Федор сдвинется с места, вышла из кухни и закрылась в спальне. Видеть бывшего не было ни сил, ни желания. Разнообразия ему захотелось… Кобелина проклятая. Вот и вали! Живи теперь, с кем хочется, и засаживай, кому пожелается!
Дверь хлопнула. Ушел.
Я поднялась с постели и поплелась на кухню, убирать остатки «семейного» завтрака, а заодно прочищать мозги от извечной бабьей глупости. Хватит.
Больше никакой лирики! Через неделю развод, и – здравствуй, новая жизнь!
Глава 7
Руслан
Очнувшись, с трудом открыл глаза и огляделся вокруг.
Взгляд уперся в высокий потолок, на котором болталась уродливая дизайнерская люстра – выкинуть бы ее, да рука не поднимается, – на столе ваза маячит, с георгинами – кто ее принес? На стене плазма мерцает. Дверь почему-то открыта, хотя всегда закрываю. Вроде, дома.
– Сергей!
Черт, голос, как не мой. Хрип сплошной. И во рту сухо, будто пил неделю.
