Альянс Нерушимый

Но самым большим грехом пришельца из неведомых далей было то, что он с непонятной целью силой усадил на московский трон бывшего ленинградского «хозяина», а молодого и прогрессивного кандидата с пятном на лбу засунул в неизвестные дали (ходили по Советскому Союзу и такие кулуарные разговоры, ибо не у всех участников того судьбоносного Пленума была чистой совесть, а язык мог спокойно усидеть за зубами). Если большая часть ленинградского населения оценивала товарища Романова в целом положительно, то одухотворенное и прогрессивное меньшинство не любило его до кишечных колик, рассказывая об этом человеке разные байки, позже изложенные в опусах господина Веллера.

Какие после такого переворота могут быть позитивные перемены? Только, выражаясь марксистским языком, торжество реакции и усиление удушающего все застоя.

Впрочем, немая сцена продлилась недолго. Музыканты, не говоря лишних слов, быстро собрались, и белый «рафик» без особых примет доставил их вместе с багажом к зданию на Литейном проспекте.

А далее, прямо во дворе этого богоугодного заведения, началась такая фантастика, что авторы сценариев и режиссеры фантастических фильмов дружно зарыдали, жалуясь на грубо отнятый хлеб. Это было даже хлеще, чем недавние сюжеты из программы «Время» о том, как инопланетные пришельцы рука об руку с Советской Армией низводили и курощали светлоликую североатлантическую демократию. И от тех-то кадров прогрессивные интеллигенты бились в истерике и горстями глотали валидол, запивая сухим вином, а уж от вида раскрывшегося в пространстве портала у жертв чекистского произвола буквально отнялись ноги.

Цой, на несколько секунд зажмурившись и что-то неслышно прошептав, первым шагнул во врата между мирами. Входил он картинно — подняв лицо к небу и держа руки с раскрытыми ладонями на весу, точно для объятия. И за ним робко, гуськом, также зажмурившись, последовали музыканты — и у каждого было чувство, будто они ныряют в омут, полный неведомых опасностей.

Уже потом выяснится, что слова, которые прошептал Цой, были первой строчкой будущей песни — они пришли к нему сами собой, как и большинство его текстов.

Такой уж это был человек: все, с чем он сталкивался, проходило через чуткое стекло его восприятия, чтобы, причудливо преломившись, стать на выходе чем-то притягательно-загадочным, полным ускользающего смысла, порой непонятного и для самого автора. Поэтому Виктор Цой никогда не объяснял, о чем его песни. Каждый должен был найти в них свое.