Вода поднялась до губ, захлестнула лицо…
Неужели это все?
В первый момент он готов был принять такой конец.
Сдаться, закрыть глаза, прекратить всякое сопротивление… больше не видеть лицо предателя-компаньона, лицо опостылевшей любовницы, не вздрагивать каждый раз, услышав холодный, безжалостный голос Ивана…"
"Но потом его охватил ужас: неужели он погибнет в ледяной весенней воде, неужели рыбы обглодают его лицо, неужели невский ил похоронит его под своей скользкой толщей?
Сергея передернуло от такой перспективы.
Холод проникал в его тело, заполнял каждую его клетку.
От холода Сергея охватывало предсмертное ледяное, тупое безразличие.
Он и прежде был безволен, плыл по течению, делал то, что от него ожидали окружающие, а теперь, в этой черной воде, можно было окончательно отдаться этому безразличию.
Сознание мутилось, но тело не хотело сдаваться, не хотело умирать, оно само, без его участия из последних сил боролось за жизнь.
Тело повернулось на бок, сложилось пополам. Ноги подтянулись к подбородку и, распрямившись, как стальная пружина, ударили в боковое стекло.
Стекло выдержало.
Вода наполнила машину до самой крыши.
Дышать больше было нечем, и Сергей почувствовал странное облегчение — сейчас все кончится, больше не надо будет бороться, не надо будет думать…
Но упорное тело действовало само, без его приказов.
Снова ноги подтянулись к подбородку, распрямились, ударили в стекло…
Проклятое стекло снова устояло.
Ну все… на этот раз, кажется, действительно все…
Ему очень хотелось вдохнуть полной грудью. Пусть это будет самый последний вдох. Пусть при этом легкие наполнятся ледяной водой, пусть они разорвутся от боли, пусть…
Он снова неловко повернулся на бок… и тут ему на глаза попалась вторая дверца, с пассажирской стороны.
Та, через которую выскочил Василий.
Выскакивая, он неплотно захлопнул ее.
Правда, давление воды со страшной силой прижало эту дверцу к корпусу, но теперь, когда внутри машины тоже была вода, давление уравновесилось.
Ни во что не веря, ни на что не рассчитывая, в последнем безнадежном порыве Сергей навалился плечом на эту дверь, и — о чудо! — она медленно, с трудом открылась.
