All Flesh is Grass

He was always making funny noises, practising his mimicry until he had it pat.

I paid no attention to him. He had pulled himself back into his private world and the chances were he'd forgotten I was there.

Надо отдать ему справедливость, мяукал он как самая настоящая кошка. Он мог изобразить кого угодно. Он всегда неутомимо подражал голосам разного зверья и птичья и достигал в этом истинного совершенства.

Я промолчал. Он, видно, опять ушел в себя и, может быть, попросту забыл обо мне.

The pot upon the fire was steaming and the smell of cooking stole upon the evening air.

Just above the eastern horizon the first star came into being and once again I was conscious of the little silences, so deep they made me dizzy when I tried to listen to them, that fell into the chinks between the crackling of the coals and the sounds that Tupper made.

It was a land of silence, a great eternal globe of silence, broken only by the water and the wind and the little feeble noises that came from intruders like Tupper and myself.

Although, by now, Tupper might be no intruder.

От горшка, стоявшего на угольях, шел пар, в воздухе дразняще запахло едой. На востоке, низко над горизонтом, проглянула первая вечерняя звезда, и снова меж треском угольев и мяуканьем Таппера я ощутил мгновенья тишины  — такой глубокой, что, как вслушаешься, кружится голова.

Страна безмолвия, огромный вечный мир тишины  — ее нарушают лишь вода, ветер да слабые, жалкие голоса пришельцев, чужаков вроде меня и Таппера. Хотя Таппер, наверно, больше не чужак, он стал своим.

I sat alone, for the man across the fire had withdrawn himself from me, from everything around him, retreating into a room he had fashioned for himself; a place that was his alone, locked behind a door that could be opened by no one but himself, for there was no other who had a key to it or, indeed, any idea as to what kind of key was needed.

Я остался в одиночестве: тот, кто сидит напротив, отгородился и от меня, и от всего окружающего, замкнулся в убежище, которое сам для себя построил; там он совсем один, охраняемый накрепко запертой дверью,  — только он один и может ее отпереть, больше ни у кого нет ключа, никто и не представляет, с каким ключом к ней подступиться.

Alone and in the silence, I sensed the purpleness—the formless, subtle personality of the things that owned this planet. There was a friendliness, I thought, but a repulsive friendliness, the fawning friendliness of some monstrous beast. And I was afraid.