All Flesh is Grass

There were no people and the only movements were the little ripples of settling rubble that lay beyond the bare and blackened and entirely featureless area where the light had blossomed.

The greyness faded and the city began to dim. Out in the centre of the picnic circle I could make out the glimmer of the lens-covered basketball. There were no signs of my fellow picnickers; they had disappeared. And from the thinning greyness came another screaming—but a different kind of screaming, not the kind I'd heard from the city before the bomb had struck.

Я стоял недвижно, как и они, точно окаменел, а меж тем грохот стихал. Над руинами вились струйки дыма  — и когда, наконец, громовой рык умолк, стали слышны вздохи, хруст и треск: это рушились и оседали последние развалины. Но теперь уже не было воплей, жалобных стонов и плача. В городе не осталось ничего живого, ничто не двигалось, только рябь проходила по грудам мусора: они осыпались, укладывались все плотнее, широким кольцом окружая совершенно ровную и голую черную пустыню, оставшуюся там, где впервые расцвел ослепительный свет.

Серая мгла рассеивалась, и город тоже таял. Там, где прежде расположилась компания хохлатых, в самой середине круга вновь поблескивал линзами странный шар. А самих хохлатых и след простыл. Только из редеющей серой мглы донесся пронзительный крик  — но не крик ужаса, совсем не тот вопль, что слышался над городом перед тем, как взорвалась бомба.

For now I knew that I had seen a city destroyed by a nuclear explosion—as one might have watched it on a TV set.

And the TV set, if one could call it that, could have been nothing other than the basketball. By some strange magic mechanism it had invaded time and brought back from the past a moment of high crisis.

The greyness faded out and the night came back again, with the golden moon and the dust of stars and the silver slopes that curved to meet the quicksilver of the creek.

Да, теперь понятно  — у меня на глазах город был разрушен ядерным взрывом, я видел это словно на экране телевизора.

И этим «телевизором» был, конечно, блестящий шар из линз. Это какой-то чудодейственный механизм, он вторгся во время и выхватил из прошлого роковое мгновенье истории.

Серая мгла окончательно рассеялась, вновь настала ночь, золотилась луна, сияла звездная пыль, серебряные склоны холмов мягкими изгибами сбегали к живому, переливчатому серебру ручья.