Алтын-Толобас

Утрамбовал ступеньки, чтоб удобней спускаться и подниматься. Иногда, конечно, мучился сомнениями – не ошибся ли я в своих выводах? А второго декабря минувшего 1675 года (я навсегда запомню этот день, главный день всей моей жизни!) тесак, которым я рыхлил землю, ударился о камень. Стал расчищать – каменная кладка! Аккуратные кубы известняка, скрепленные строительным раствором. Приложил ухо, стучу явственный металлический отзвук.

– Да что вы! – Корнелиус схватил аптекаря за плечо.

– Вы делаете мне больно, герр капитан… Да, глухой звон! Это было, как волшебный сон.

Не буду утомлять вас подробностями того, как я вынимал и выносил камни, как выпиливал дыру в свинцовой оболочке. Пришлось трудненько, потому что пользоваться долотом я не мог – поднялся бы грохот на весь дом. Шестнадцатого декабря работа завершилась. Я осторожно вынул тяжелый квадрат свинца и спустил в отверстие фонарь на веревке…

– Ну? – Сердце у фон Дорна сжалось в тугой кулачок – ни вдохнуть, ни выдохнуть. – Что там оказалось?

– Она! Либерея! – зашептал Вальзер, хотя на темной улице кроме них двоих не было ни души.

 – Спуститься вниз мне не удалось, но я видел сундуки, много старинных сундуков! Две или три дюжины!

– А вдруг там не книги? – перешел на шепот и Корнелиус. – Вдруг там золото?

– Какое еще золото? – испугался Вальзер. – Что вы такое несете! Там не может быть золото, это Иванова Либерея!"

"Аптекарь так разволновался, что пришлось его успокаивать – ну разумеется, в сундуках могут быть только книги. А думалось: хоть бы и не Либерея, черт с нею.

Старинные сундуки! Уж верно в них хранится что-нибудь очень ценное. Но здесь на память Корнелиусу пришел дворцовый тайник с гнилыми соболями, и возбуждение несколько поугасло. Второго такого разочарования мне не пережить, сказал себе фон Дорн.

– А почему вам не удалось спуститься?

Вальзер вздохнул.

– Той ночью у меня не было с собой веревочной лестницы, и я отложил спуск на завтра. А наутро меня с позором изгнали из митрополитовых палат… Увы, друг мой, я виноват сам.

Когда меня выпустили из подвала, я был словно не в себе непочтительно поздоровался с высокопреосвященным и чуть ли не фыркнул ему в лицо. Смешно показалось: спит прямо на Либерее, а самому невдомек. Таисий чванлив, дерзости от низших не терпит. Велел челяди вытолкать меня взашей и более не пускать. Заодно уж и жалованья не выплатил… Но жалованье – ерунда. Хуже другое. Когда монахи меня через двор пинками гнали, я выронил свою памятную книжку, сам не заметил как.