Амалия. Книги 1-5

Сообщникам своим он не доверял и, чтобы они не смогли обмануть его, нарисовал копию, а поверх настоящей «Леды» изобразил первое, что пришло ему в голову. Он знал, что сообщники не разбираются в искусстве и не смогут отличить одного от другого. Этим объяснялось и то, что он не разлучался с записной книжкой, которую носил в потайном кармане. Зачем, скажите на милость, хранить рецепты ризотто и списки карточных долгов? Конечно же, не они представляли для него интерес – главным был рецепт растворителя, с помощью которого можно удалить верхний слой краски, не нанеся вреда самой картине.

– Потрясающе, – искренне сказал император. – Это лучший подарок, который я когда-либо получал к Пасхе. Я прослежу, чтобы вас обязательно наградили за него.

– Для меня лучшая награда – видеть ваше величество, – отвечала Амалия с улыбкой.

– А что сделать с картиной? – спросил генерал Корсаков. – Выставить ее в галерею?

– Чтобы она вводила в соблазн? – хмыкнул наследник. – Вы же сами видите, что это за картина.

– Пожалуй, его высочество прав, – заметил император нерешительно.

 – Пусть пока повисит во дворце. Надо бы раму для нее заказать…

– И краска оставляет желать лучшего, – скрипучим голосом вставил Волынский. – Неплохо бы подновить немного нашу бесстыдницу, да и панели скрепить заново, а то они держатся на честном слове.

Все развеселились. Пользуясь моментом, Пирогов, до того державшийся в углу, подошел и взглянул на картину. Женщина показалась ему поблекшей, композиция – маловыразительной.

– Амалия Константиновна, я у вас в вечном долгу, – сказал император.

И, понизив голос, добавил: – А что такое с вами, как говорят, приключилось в Америке? Из-за чего вы не смогли сразу вернуться?

– О, ваше императорское величество, ничего особенного!

Леди и одинокий стрелок

Не стреляйте в пианиста

Ручаюсь, ни одному рассказчику не доводилось начинать свой рассказ в столь неудобном положении. Мою шею охватывала веревочная петля, руки были связаны за спиной, а кончиками пальцев ног я что было сил пытался удержаться на гребне скользкого серого камня, явно не предназначенного для балетных упражнений.

Другой конец веревки был закреплен на ветке толщиной этак с талию сенаторской жены, которая не склонна морить себя голодом. Думаю, если бы на этой ветке подвесили еще с десяток бедолаг вроде меня, она бы и то не треснула, и мысленно я уже видел сонм приветливо плещущих крыльями ангелов, готовых отконвоировать меня туда, откуда никто не возвращается.