Американ Босс

Портфель что ли до дома таскать помогает?

— Максим, — его пальцы в моей ладони хрустят как раздавленные чипсы и с удовольствием замечаю, как усатое лицо морщится. Все-таки не зря я в машине вожу эспандер. — Тоже друг Ники.

Сделав вид, что не улавливает моего предупреждения, татуированный выхватывает свою руку и поворачивается к застывшей Бэмби.

— Приезжай на гонки в воскресенье, Ник. Я себе на Субару новую турбину из Япы пригнал, а в дроссель теперь вообще голову просунуть можно. Помнишь, Эдика на Эво? Собираюсь порвать его в мясо.

— Спасибо за приглашение, бро, — перебиваю его скучные понты. — Время будет — обязательно заедем.

Тимати мое вмешательство явно не по нраву, но он сохраняет невозмутимость, чтобы не уронить лицо перед Бэмби. Я понял, кто он. Гонщик, про которого как-то упоминала Ни-ка. Ее бывший, который, судя по ненужным телодвижениям, очень хочет вернуться в статус настоящего.

— Любишь смотреть гонки? — снисходительно интересуется тот, чиркая по моей шее взглядом.

Чтобы встретится со мной глазами, ему ведь голову надо задирать. Пенек коротконогий.

— Предпочитаю водить сам, но и посмотреть иногда не против.

— На чем ездишь? — как бы случайный вопрос.

— Камаро, — с удовольствием произношу шесть заветных букв, от которых лицо незадачливого субаровода блекнет как мельхиоровая ложка.

— Трехлитровая? — с надеждой в голосе блеет он.

— Шесть и два, бро, — безжалостно опускаю топор превосходства на его разрисованную шею. — Четыреста семьдесят кобыл.

Умойся слезами, лузер. Даже если ты свою STI всеми Greddy, Blitz и Apexi нашпигуешь, вряд ли выжмешь из своей субтильной японки больше четырех ста.

Но Тимати не сдается: губы в тоске пожевал и отвернулся к Ни-ке:

— У тебя номер мой есть? Я тебе пригласительные достану.

У меня варианта два, либо этого Шумахера ударом в лоб отправить в кому, но это как-то неоригинально; либо… и я выбираю «либо». Обхватываю шею Бэмби рукой и сосу ее рот, словно должен выиграть номинацию «Самый слюнявый поцелуй».

Ни-ка отвечает, незаметно щипая меня за косую мышцу, но мне по хер. В срежиссированном в моей голове ролике в этот момент понурый Тимати садится в ладу-седан цвета баклажан и под унылое «Плачут небеса» валит в закат.

— Что это было, Кэп? — бормочет покрасневшая Ни-ка, когда я ее отпускаю. У Тимати и, правда, нервы сдали, и он свалил. Вот и прекрасно.

— Ничего, — говорю. — Накатило что-то. Пойдем уже кушать.