Анахрон

Вамба остановил нетерпеливого «родовича». Мол, погоди, не спеши. По порядку надобно излагать. Не скакать речью туда–сюда, подобно блохе.

…У нас в селе, после столь великих чудес — и ты, Сигисмундс, появился, и убилстайна страшный вылез — опять судить–рядить начали. И решили Лиутара призвать. Пусть разбирается…

Тут Вамба криво усмехнулся. Не без насмешки заметил, что к вождю Вавилу послали — как самого бездельного в селе.

Но известно всем и каждому, что скудоумен Вавила и двух слов сплести, как надлежит, не умеет.

Не внял речам вавилиным Лиутар, сын Эрзариха, и лишь посмеялся. И вся дружина изрядно повеселилась, ибо так выходило, что желал Валамир, сын Гундамира, позор дочери своей скрыть и для того затеял самого военного вождя в сообщники и потатчики привлечь. А не умея измыслить чего–либо достойного, звал Валамир вождя и дружину страшиться простого булыжника и брюхатости дочери своей. Дескать, вместо того, чтобы булыжник сей с поля убрать, в слабомыслии своем Валамир, сын Гундамира, камня простого испугался и все село трястись от страха заставил. И смеялся Лиутар, а после страшно гневался и печалился над участью своей: о, Эрзарих, какая доля выпала сыну твоему — о благе народа печься, имея вместо опоры трусов и недоумков.

Так навлек позор на род валамиров скудоумный Вавила, а после винился и каялся."

"В этом месте рассказа Вамбы Вавила встал и, хлопнув дверью, вышел. Осмотрительный скалкс, поразмыслив над случившемся, последовал за господином. В соседней комнате почти сразу забубнили голоса.

Вавила что–то гневное говорил, скалкс поддакивал. И даже подзуживал, вроде. Скотина.

— Что это они, Морж? — спросила Аська.

— Вандалы, — пояснил Сигизмунд.

Вамба, судя по всему, был доволен. Речь его стала еще более доверительной.

…Ну вот, значит, Сегерих–то все ходил и смотрел на убилстайну. На третий же день после того, как Валамир никчемного Вавилу палками со двора гнал, сел Сегерих в хузе своем и сидеть стал. Думать–печалиться. Даже когда виру Валамиру присуждали за то, что Вавилу–воина палками гнал, не пошел Сегерих на тинг.

Сидел и мучил себя — размышлял тяжко.

Истинно говорю тебе, Сигисмундс, поверь мне, так оно было. Иду, бывало, и вижу: Сегерих поутру корову выгоняет — а сам думает. И днем в поле работает

— думает. У него лицо особенное, когда он думает. А к убилстайне ходить перестал.

И вот как–то раз в лютую непогоду, устав от дум, сорвался Сегерих с места и в бург поехал, к Лиутару.