Тася с жадной требовательностью выгнулась ему навстречу, и Люк нежно засмеялся, словно она была ребенком, который ждет не дождется, когда ему дадут заветные сладости. Двигаясь сильными, глубокими толчками, он не вонзался, а вжимался в нее. Она нетерпеливо всхлипнула, стремясь еще теснее прижаться к нему, желая большего…, большего…
– Еще нет, Тася, – прошептал он. – Еще рано.
И, несмотря на ее требования и страстные мольбы, он заставил ее ждать. И вот мир закружился в бешеном вихре, и единственной реальностью стали лишь мерные, медленные погружения…, его в нее.
Каждый нерв, импульс, клетка – все в ней сосредоточилось на ожидании наслаждения, которым он манил ее. У нее уже не оставалось ни сил, ни голоса, когда он наконец позволил ей обрести освобождение. С тихим стоном она отчаянно задрожала и уткнула лицо в его скользкое от пота плечо. Он тоже содрогнулся и затих. Дыхание со свистом вырвалось через стиснутые зубы, все мускулы напряглись…, затем расслабились, и он тут же заснул, погрузив руку в поток ее волос.
Тася осторожно отодвинулась от него и тоже закрыла глаза, слишком усталая, чтобы думать о завтрашних заботах, о преследовавших ее кошмарах и печальных воспоминаниях, признательная ему за временный покой, который он ей дал.
Тася проснулась позже, чем намеревалась. Солнце уже было высоко в небе, из комнаты слуг доносилось звяканье посуды: там завтракали. Она вздохнула с облегчением, когда увидела, что Стоукхерста нет в комнате.
Наверное, он ушел задолго до того, как она проснулась. Она не смогла бы, сейчас посмотреть ему в лицо. Вероятно, они с Эммой уехали на свою обычную верховую прогулку, а к тому времени, когда они вернутся, она покинет Саутгейт-Холл. Торопливо одевшись и умывшись, Тася уселась за прощальное письмо.
Аккуратно сложив бумажный квадратик, Тася запечатала его несколькими каплями воска от свечи. Задув свечу, она поставила ее на место и положила записку на столе, надписав на ней имя Эммы.
Так будет лучше для всех. Она говорила себе, что все складывается хорошо: ее отъезд пройдет спокойно, никто не будет возражать и устраивать сцены неуклюжего прощания. Однако на сердце была странная тяжесть. Почему Стоукхерст решил исчезнуть, не сказав ни слова? Почему он позволяет ей уехать? Она-то думала, что он предпримет еще одну, последнюю попытку убедить ее остаться.
