Насте оставалось лишь сильнее вжаться в шкаф, но оторвать взгляда от красивого лица человека, который пришел, чтобы убить ее, она не могла.
— Ах ты щенок! — вылетел из кабинета Горин, направляя на Закса револьвер. — Весь в своего папашу-мудака.
Оружие из его рук выбили. Секунда, и пистолет грохнулся на пол с оглушительным стуком. Кто-то из Заксовских ребят живо его подхватил. Закс шагнул вперед. Теперь никаких эмоций в нем не было. Он казался непроницаемым и холодным.
— Здравствуйте, Петр Михайлович, — зловеще спокойно произнес он.
— Зачем приперся? — прохрипел Горин, отплевываясь.
— Сами знаете. Вопрос есть. Вы или не вы, Петр Михайлович?
— Не тебе, сопляк, допросы мне устраивать!
— Неправильный ответ. Еще раз спрашиваю, вы или не вы?
— Надо было и тебя, гаденыша, порешить, — Горин выровнялся во весь свой немаленький рост и грязно выругался.
— Спасибо за честность, — криво усмехнулся Закс. — Передавайте папе привет.
Вытянул руку, сжимавшую пистолет. На мгновение замер. Сжал зубы и выстрелил.
Настя зажмурилась и услышала грохот, отдающийся в ее ушах многократным эхом.
Горин повалился на пол. Несколько секунд Закс молча смотрел на него. Теперь лицо его казалось растерянным. Но растерянность постепенно сменялась чем-то новым, чего раньше не было. Он продолжал сжимать зубы так, что ходили желваки. Но при этом черты его были искажены выражением боли и одновременно отрешенности. Потом все стало на место. Будто захлопнули форточку. Он медленно опустил руку. Посмотрел на одного из парней и коротко сказал:
— Облить все бензином и сжечь.
Я Цунами к доку повезу, пусть зашивает.
А потом развернулся и вышел, больше уже не глядя на труп.
Настя пыталась вжаться в деревянную стенку шкафа, прикрываясь одеждой, болтающейся на вешалках. Она закрывала руками уши, но все равно слышала топот ног по лестницам, перекрикивания чужих голосов и чувствовала запах табака, исходящий от отцовского пиджака, в котором он всегда ездил на охоту. Был еще запах бензина. Открытая дверь шкафа.
И хриплый окрик:
— Эээ! Глянь, какая сучка!
Затем последовали грязные лапы мужчин, их хохот, крики, которые, как она поняла только после, принадлежали ей. Кляп во рту. И холодная столешница журнального столика, где только в это утро мама раскладывала пасьянс. Она чувствовала голой спиной и ягодицами лакированное покрытие. И еще чувствовала, как запястья ее придерживают чужие крепкие руки."
"Пульсирующая боль разрывала изнутри и отдавалась в голове.
