Чёрная дыра, на месте которой должны быть воспоминания, кроме того, как я умираю.
Он рассказывает мне всё. Я хочу рассказать ему столько всего, каждое слово, пока моё горло не пересохнет, а язык не отвалится. Я хочу рассказать ему о Другом Месте и о вещах, которые я видел. Я хочу рассказать ему, что у нас всё ещё есть надежда. Но я так чертовски слаб, что не думаю, что способен на большее, чем просто кивать головой. И даже это для меня тяжело.
Кажется, Джерард понимает это, хоть я ничего ему и не говорю.
Как будто он может читать мои мысли.
– Не разговаривай, ладно? – шепчет он, когда я пытаюсь. – Просто отдыхай.
Я делаю ещё один шаг вперёд. Шаг ближе к тому, что всё будет хорошо, и шаг дальше от этого кошмара, который пытался нас разрушить.
– Любовь может спасти нас, – шепчу я.
Он замирает, когда мои глаза снова закрываются. На его лице самое странное выражение, и я смотрю на него через ресницы. Он откидывается на спинку стула и просто смотрит на меня несколько долгих секунд.
Затем протягивает руку, убирает волосы с моего лица и улыбается.
– Я верю тебе, – выдыхает он.
***
Они говорят мне, что выпишут до Рождества.
И на следующий день, в понедельник после обеда, они отправляют меня домой со строгими правилами.
Никаких дополнительных нагрузок."
"Не стоять дольше десяти минут за один раз.
Не спать на левом боку.
Никакого секса.
Я пытаюсь сохранить серьёзное выражение лица, когда Джерард хмуро смотрит и показывает язык за спиной врача.
Даже моя мама улыбается.
Джерард откатывает меня в инвалидном кресле на стоянку, а затем помогает забраться в серебряную мазду моей мамы. Он целует меня и шепчет, что зайдёт сегодня вечером, и мы проверим гибкость правила ""никакого секса"".
Я становлюсь тёмно-красного оттенка. Боже, я не хочу получить приступ перед мамой.
Мама и я молчим в машине. Есть столько всего, что мы должны сказать, и столько всего, что я никогда бы не хотел рассказывать. Думаю, что ни один из нас просто не знает, с чего начать.
– Мам –
– Милый –
В конечном итоге мы оба начинаем говорить в одно и то же время, затем останавливаемся и смущённо смеёмся. Наступает неловкое молчание, потому что ни один из нас не хочет снова начинать говорить, когда знает, что хочет сказать другой. Смех убивает мой бок и дыру в нём, которую любезно оставил псих Оуэн.
– Мам, мне очень жаль, – наконец говорю я, чтобы сломать лёд неловкого молчания.
