хорошо, Оуэна в целом.
И то, как далеко я собирался зайти, чтобы заполучить машину, было удивительно.
— Оуэн?
Оуэн даже не отвёл взгляд от того, что смотрел на ноутбуке, и очевидно, это было порно. Я мельком взглянул на это и испытал жуткое отвращение. Это была куча голых женщин, которым заткнули рты и привязали к стульям. Они все были в ужасе, в их стеклянных глазах сверкали слёзы. Оуэн трахается со мной, и Оуэн трахается с девушками. Для него это не имеет значения. Я знаю только то, что он больной садист-ублюдок, трахающий своего брата, и я никогда не захочу увидеть его другую сторону.
Я чуть повысил свой голос:
— Эм, Оуэн?
— Что? — ворчит он, поднимая на меня свои голубые глаза. И я просто теряю дар речи. Он до смерти пугает меня одним только взглядом.
— Н-ничего, — бормочу я и разворачиваюсь, чтобы уйти, отказавшись от своих планов с просьбой подвезти меня к Майки.
Похоже, я иду пешком.
Я не знаю, почему у меня такая карма, но она просто ужасна. Я был бы согласен даже на одно маленькое облачко с дождём, но она послала мне целую грёбаную бурю.
И мне повезло пройти под ней около двух километров.
Я мог бы упомянуть сейчас, что не верю в Бога. Если бы Бог на самом деле существовал, он бы никогда не позволил Оуэну творить со мной и другими людьми такие вещи. Он никогда не позволил бы папе бросить нас. И, чёрт, он бы сделал меня немного худее!
По крайней мере, Он мог бы ниспослать всемогущую молнию, которая ударит в меня и избавит от боли и бремени, которым является моё существование.
Но никакой такой удачи мне не светит.
Всё, чем Он в конечном счёте одаривает меня, так это мокрая насквозь чёлка и одежда, которая облепляет меня сейчас, как вторая кожа.
С таким озлобленным настроением я подхожу к дому Уэев, дрожа от холода, пока дождь бьёт меня по лицу. И мне кажется, что я промёрз до костей, и мне больше никогда не будет тепло и сухо.
Дверь открывает не Майки. Это Джерард, его длинные волосы заправлены за уши, а глаза почти что закрываются, как будто он только проснулся.
И на нём нет ничего, кроме пижамных штанов, которые низко посажены на его девчачьих бёдрах.
При виде меня, недовольного и дрожащего на их дверном коврике, на котором написано ""WE COME"", потому что буква ""L"" была выцарапана кем-то или стёрта, его губы расплываются в ухмылке. Видимо, он считает её единственным выражением лица, достойным меня.
— Фрэнки? — бормочет он, его голос хриплый ото сна. Он подавляет зевок и складывает руки на голой груди.
