Однако со времен Октябрьской революции миновало уже почти семьдесят лет, товарищи, — Лысенко провел взглядом по собравшимся, не увидел желания возражать и продолжил, — не пора ли нам слегка подкорректировать заветы классиков относительно этого вопроса? Ведь как говорили те же классики — марксизм это не догма, а руководство к действию, верно?
— Ээээ, — ответил ему Романов, — Николай Николаевич, а в чем конкретно вы видите ущемление прав русской национальности? Например, в высших эшелонах власти с любимыми вами процентами все отлично — здесь одни русские с редкими вкраплениями других наименований…"
"— Григорий Васильевич, — прижал обе руки к груди Лысенко, — я говорю не о высшем руководстве, а об основной массе русских людей.
Где дискриминация? Пожалуйста, могу перечислить по пунктам… один это творческие союзы, культура, наука, мы это уже обсудили, так что пропустим… два это развитие сельских территорий…
Лысенко тоже сделал паузу на глоток воды, потом продолжил.
— Сравните любую наугад выбранную область Нечерноземья с той же Украиной или Молдавией… про Грузию с Арменией, так и быть, промолчим.
— Давайте оперировать конкретными названиями, — потребовал от него Романов, — а не абстрактными понятиями.
— Хорошо, — быстро согласился Лысенко, — берем Владимирскую область, район Александрова, у меня там дед с бабкой живут, бываю иногда, а с другой стороны окрестности Жданова… по-старому это Мариуполь, его там все так называют — нет возражений?
— Александров это же Александрова Слобода… — задумчиво произнес генсек, — это куда Иван Грозный из Москвы уезжал лет на десять?
— На пятнадцать, Григорий Васильевич, — поправил его Лысенко, — царь там отсиделся во время эпидемии чумы, а потом так и остался там почти до смерти.
Но сейчас речь не про Грозного, а про современность.
— Продолжайте, — кивнул ему генсек.
— Родственники живут не в самом Александрове, а в деревне Курганиха, километров 7–8 на запад. Так вот, дед, он у меня 1901 года рождения, рассказывал, что при царях и в довоенные годы деревня была очень большой, под сотню изб, полтысячи жителей, засевали несколько тысяч десятин под зерно, занимались отхожим промыслом.
Даже церковь небольшая стояла, деревянная, но со звонницей.
— Если церковь есть, — заметил начитанный Фишман, — значит, это уже не деревня, а село.
— Правильно, — кивнул Лысенко, — раньше было село, а когда церковь сгорела… в тридцатых годах где-то… стала деревня.
