— Личного у нас с тобой быть не может, — кидает он мне с призрением.
— Ошибаетесь, — выдыхаю я.
— Хватит! — рявкает Коваленко. — Переходи уже к делу. Без прелюдий, в двух словах.
— Ну, если без прелюдий, то я люблю вашу дочь, и она ждет от меня ребёнка.
Никогда не видел, как человек меняется в лице за секунды. Бледнеет, синеет, а потом краснеет от ярости.
— Что, прости?!
Глава 34
Глеб
— Что, прости?
— Мне повторить? — вполне серьезно спрашиваю я.
Коваленко сглатывает и идет красными пятнами. Откидывается в кресле и прикрывает глаза.
Ну, подождём, пусть переварит.
— Ты хочешь сказать, — хрипло произносит он, так и не открывая глаза, — что посмел тронуть мою дочь?!
— Да, — выдыхаю я.
— Когда? Как, сука?! — повышает голос, резко подаваясь ко мне.
— Опустим подробности. Все было по обоюдному желанию. Я люблю Раду, она — меня. И я с удовольствием беру на себя ответственность.
— Берет он ответственность! — рычит мужик. Обстановка накаляется. Держу себя в руках, сжимая подлокотники.
— Кто, блядь, ее тебе даст?! — стучит кулаком по столу так, что падает подставка с ручками, и все содержимое скатывается на пол. — Тебе, падали, мало было отжать мое имущество, ты еще решил натянуть меня через дочь, поиметь!
Все, за пеленой ярости Коваленко ничего не слышит и не видит. Плохо.
— Давайте мыслить здраво, хотел бы просто поиметь — здесь бы не сидел и не признавался бы в любви.
— Ты меня, гадёныш, еще поучи мыслить! — Коваленко встает с кресла и идет на меня.
Блядь! Закатываю глаза.
Мордобоя не избежать? Тоже резко подрываюсь, когда мужик подходит близко. Я, конечно, заслужил получить по морде, но такое право есть только у Рады. Бить Коваленко в ответ не могу. Не комильфо крошить морду отцу любимой женщины.
Сложная задача.
— Я тебя сейчас закопаю! — хрипит мужик и хватает меня за грудки, встряхивая. — Это моя девочка. Моя единственная дочь! Как ты, тварь, посмел прикоснуться к ней грязными руками?! — вновь встряхивает меня. Это истерика в мужском исполнении, и мне нужно как-то безопасно для всех гасить ее.
Как отца, я его понимаю, тоже бы урыл за свою дочь.
Перехватываю его руки, отрывая от себя, заглядывая в налитые кровью глаза, тоже давлю, стискивая челюсть.
— Ничего уже не изменится. Рада моя. Я ее заберу. Отпусти с миром. Не думаю, что беременной девочке нужны такие встряски. Давай вместе думать о ее благополучии? — сквозь зубы цежу я. Коваленко дергает руками, отпускаю его, отходя на шаг.
