Анжелика. Путь в Версаль

 – Столько народу назначили сегодня ночью встречу у ворот Монмартра! И даже сам господин судья, да еще двадцать полицейских из Шатле. Возможно, если бы я оказался там пораньше, я смог бы им посоветовать пойти выслеживать дичь в какое-нибудь другое место… Или смог бы подать знак неосторожной дичи, порекомендовав выбрать другой путь, чтобы вырваться на волю… Но теперь, я думаю… Да, я уверен, что теперь слишком поздно…

Ранним утром Флипо пошел на рынок Пьер-о-Лэ за молоком для детей. Анжелика только что забылась коротким беспокойным сном, когда вдруг услышала, что он бежит обратно со всех ног.

Забыв постучать, с глазами, вылезшими на лоб, он просунул в приоткрытую дверь лохматую голову.

– Маркиза Ангелов, – задыхаясь, произнес он, – я только что видел… на Гревской площади… Грязного Поэта.

– На Гревской площади? – повторила она. – Да он просто сошел с ума! Что он там делал?

– Он высунул язык, – отвечал Флипо. – Его повесили!

– Я обещал господину д’Обре, начальнику полиции города Парижа, который, в свою очередь, сам поклялся в этом королю, что три последних имени никогда не будут произнесены.

Сегодня утром, несмотря на то что автор этих памфлетов уже повешен, имя графа де Гиша стало достоянием парижан. Его величество прекрасно понял, что казнь главного виновника не остановит народного недовольства, которое обратится на Месье. Со своей стороны, я дал понять его величеству, что мне известен соучастник – или соучастники – подвигов памфлетиста. И повторяю, я пообещал, что три последних имени никогда не прозвучат.

Анжелика и Дегре опять стояли друг против друга на том же самом месте, где вчера она прижималась лбом к плечу полицейского. Никогда она не перестанет упрекать себя за этот жест. А сегодня их взгляды скрестились, как шпаги.

В доме никого не было, только раненый Давид лежал в горячке в своей комнатушке на антресолях. Уличный шум не доходил сюда. Отголоски народного волнения не долетали до этого аристократического района.

Перед кварталом Марэ смолкали крики толпы, волновавшейся на Гревской площади перед виселицей, на которой болталось тело Клода Ле Пти, поэта с Нового моста. Вот уже пятнадцать лет, как он наводнял Париж своими эпиграммами и песнями, и теперь парижане не могли поверить, что он повешен и мертв. Они смотрели на его светлые волосы, которые шевелил ветер, разглядывали старые башмаки, подбитые стершимися гвоздями. Матушка Маржолен рыдала.