Заглянув внутрь, я увидела девочку, сидящую на кровати. Её кукла с фарфоровым личиком лежала рядом, но Агата не играла. Она смотрела в окно, её маленькие плечи были опущены, а волосы, обычно аккуратно заплетённые, выбились из косы. Но больше всего меня встревожило её лицо — бледное, с лёгким румянцем на щеках, который казался не здоровым, а лихорадочным. Она кашлянула — сухо, надсадно, — и я почувствовала, как сердце ёкнуло.
— Агатушка, — позвала я тихо, входя в комнату.
Она обернулась, и её глаза, такие ясные и доверчивые, наполнились слезами.
— Сашенька, — прошептала она, и голос её дрожал. — Ты правда уезжаешь?
Я опустилась на колени перед ней, поставив саквояж на пол. Её ручки, холодные, несмотря на тёплый день, тут же нашли мои.
— Правда, милая, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Но я вернусь. Как только война закончится, сразу вернусь к тебе.
Она покачала головой, и слёзы покатились по её щекам.
— А если ты… Как папенька… Он тоже ушёл на войну, а вернулся… — она запнулась, — вернулся не таким.
Я сжала её руки, чувствуя, как её слова режут сердце. Василий Степанович. Его шрам, его увечье, его боль, спрятанная за суровостью. И Агата, потерявшая мать и сестру, боялась потерять ещё кого-то. Меня.
— Вернусь, — повторила я, вкладывая в слова всю свою веру. — Обещаю. И знаешь, я буду думать о тебе каждый день. О том, как мы собирали травы, как играли в прятки, в салки. Помнишь?
Она кивнула, но кашель снова прервал её. И я заметила, как она прижала руку к груди, словно ей было трудно дышать.
Тревога, что тлела во мне, вспыхнула ярче. Я коснулась её лба — он был горячим, слишком горячим.
— Агата, ты себя хорошо чувствуешь? — спросила я, стараясь не выдать волнения.
— Немножко кашляю, — ответила она, отводя взгляд. — Это ничего, Сашенька. Пройдёт.
Но я не была так уверена. Изольда Пална больна. Теперь Агата кашляет, лихорадит.
— Агатушка, — сказала я, стараясь улыбнуться, — ты главное, отдыхай. И если станет хуже, сразу скажи папеньке или Вениамину Степановичу.
Он ведь умный, он поможет.
Она кивнула, но её глаза были такими грустными, что я не выдержала и обняла её, прижимая к себе. Её маленькое тело дрожало, и я не знала, от слёз или от лихорадки.
— Расскажи мне про свою маменьку, — попросила я, чтобы отвлечь её. — Какой она была?
Агата отстранилась, вытерла слёзы рукавом и задумалась.
— Маменька была… как солнышко, — сказала она тихо. — Она всегда пела, когда шила. И учила меня цветы вышивать.
