Она спорила. И это было больше, чем я могла просить.
Я поднесла ещё одну ложку каши к её губам, когда почувствовала чей-то взгляд. Подняла глаза и увидела Василия Степановича, стоявшего в дверях. Его фигура, чуть сгорбленная, с тростью в руке, казалась застывшим каменным монументом — так неподвижно он стоял, глядя на нас. Лицо, обычно суровое, было мягче, чем я привыкла видеть.
Агата, проследив за моим взглядом, повернула голову.
— Папенька! — воскликнула она, и её лицо осветилось улыбкой, такой яркой, что, казалось, она могла разогнать любую тьму.
Василий Степанович шагнул в комнату, и я заметила, как его губы дрогнули, словно он пытался сдержать улыбку. Он подошёл к кровати, присел на край, осторожно, чтобы не потревожить Агату, и взял её маленькую руку в свою.
— Как ты, моя принцесса? — спросил он, и голос его был мягким, почти ласковым — таким я его ещё не слышала.
Агата, словно почувствовав момент, выпрямилась и с озорным блеском в глазах заявила:
— Папенька, я уже готова петь и танцевать! Только Сашенька не пускает, всё кашу заставляет есть!
Я невольно фыркнула, а Василий Степанович… рассмеялся.
Это был низкий, тёплый смех, который, казалось, заполнил всю комнату. Я замерла, не веря своим ушам. За всё время, что я знала его, он ни разу не смеялся — ни так, ни вообще. Его лицо, с глубокими морщинами, разгладилось, и на миг он показался мне моложе, почти таким, каким, наверное, был до войны, до потерь, до боли.
— Петь и танцевать, говоришь? — переспросил он, всё ещё улыбаясь.
— Ну, это мы ещё посмотрим. А пока слушайся Александру Ивановну. Она лучше знает.
Агата надула губки, но послушно открыла рот, когда я поднесла следующую ложку. Я поймала взгляд Василия Степановича, и он кивнул мне — едва заметно, но с такой благодарностью, что я почувствовала, как щёки начинают гореть.
— Папенька, а ты споёшь со мной? — спросила Агата, проглотив кашу. — Как раньше?
Он замялся, но потом кивнул.
— Спою, моя радость, — ответил тихо. — Только попозже. Когда ты совсем поправишься.
Я закончила кормить Агату, убрала миску и помогла ей устроиться поудобнее на подушках. Она всё ещё была слаба, и я видела, как её веки начинают тяжелеть — она устала даже от этого короткого разговора. Поправила одеяло, шепнув ей, чтобы отдыхала, и встала. Василий Степанович тоже поднялся, и я почувствовала, что он хочет что-то сказать.
— Пойдёмте, Василий Степанович, — сказала тихо, направляясь к двери. — Пусть Агата отдохнёт.
Он кивнул и последовал за мной.
