Помню, как он этот герб нарисовал. Сидели мы вечером, после боя. Усталые все, злые. А он достал бумагу, карандаш и давай чертить. Сказал, что стрела, мол, это символ решительности, а сабля — храбрости. Я ещё посмеялся: «Ты, брат, прям геральдику сочиняешь». А он только улыбнулся. Сказал, вот, мол, сестрице покажу, ей понравится…
Я задохнулась.
Герб… для меня? Николаша нарисовал его для меня? Но как тогда он оказался на письмах В.Б.? Как эти письма дошли до меня?
Мысли путались, кружились в голове, как осенние листья на ветру.
Ничего не складывалось. Это всё не могло быть правдой."
"— И что же с ним стало? — спросила я, и голос мой дрожал так, что я едва узнавала его.
Алексей помрачнел, и я увидела, как тень легла на его лицо. Он отвёл взгляд, словно вспоминать это было больно.
— Это было под Самаркандом, — сказал он. — Летом семьдесят четвёртого. Мы тогда в рейд ходили, на караванные пути. Бухарцы напали неожиданно. Ночью. Всё смешалось: крики, выстрелы, кони ржут. Я сам еле выбрался, пуля в плечо попала.
А Николай… его не нашли потом. Говорили, пропал без вести. Кто-то сказал, что погиб, но тел не было. Мы искали, конечно, но… пустыня, сестрица. Там всё теряется. Но иные порой возвращаются…
Я молчала, чувствуя, как холод пробирается под кожу. Пропал без вести…
Не погиб, а пропал.
Это было даже хуже, чем смерть, потому что оставляло надежду — тонкую, хрупкую, как стекло, но такую мучительную.
Я вспомнила, как отец получил известие о Николаше. Как он сидел в кабинете, сгорбившись, с пустыми глазами, сжимая в руке письмо от командира полка.
«Признан погибшим», — было написано там.
И мы все смирились с такой участью. Но что, если Николаша жив? Что, если он всё ещё там, в Самарканде, в плену, или… или где-то ещё?
— Но вы сказали, — начала я, цепляясь за его слова, — что другие возвращались? Те, кто пропал? Когда? Кто?
Алексей кивнул, и в его голосе появилась искра надежды.
— Да, сестрица. Бывало такое. Недавно, весной этого года, двое наших вернулись. Их тоже в плен брали, но они сбежали.
Рассказывали, что их в горы увели, в кишлаки. Там держали, заставляли работать. Но они выждали момент и ушли. Вернулись в Ташкент, а оттуда — домой. Так что… может, и ваш Николай жив. Может, он тоже вернётся.
Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова.
Мой Николай… жив?
Это звучало как бред, как сказка, в которую невозможно поверить. Но я хотела верить. Хотела так сильно, что оттого становилось больно.
А что, если В.Б.
