— Что же сразу-то не сказали?
— Да, вот именно, — подхватил беззубый. — Что ж вы сразу не сказали?
— Так вы же… сразу — кулаками.
— Как — кулаками? — удивился тот, что сидел за рулем. — Александр Николаевич, вы ударили господина журналиста кулаком?
— Ну что вы, Виктор Федорович? Я — кулаком? Господина журналиста? Никогда! Никогда, — горячо и патетически говорил Блинов, — я не позволю себе даже пальцем ударить журналиста! Бить журналиста? Как это низко, мерзко… Обидеть журналиста — все равно что обидеть ребенка.
Верно я говорю?
Сашка обернулся к Батонову, и тот понял, что над ним просто издеваются. Он прикусил нижнюю губу. Боль понемногу отступала, зато наваливался страх. Подленький, гнусный страх…
— А вы… кто? — спросил Батон. Чего уж спрашивать? И так уже догадался. Но все-таки спросил.
— Мы из всемирной лиги защиты наркозависимых журналистов, — ответил Блинов торжественно.
— Ага, — подтвердил Чайковский. — При ООН. Неофициальное название — двенадцатый отдел уголовного розыска.
Не слыхали?
Батонов покусывал нижнюю губу… Вот, значит, как! Влип! Два коробка с анашой во внутреннем кармане… Господи, что делать? Что теперь делать-то? Вот ведь ерунда-то какая…
— Может, договоримся? — сказал искусствовед неуверенно.
— Отчего ж не договориться? — ответил Чайковский. — Разумные взрослые люди всегда могут найти общий язык…
— А?… А вот и хорошо, — облегченно выдохнул Батон.
— Конечно, хорошо, — подхватил Блинов. — Мы за конструктивный диалог, построенный на идеях тоталитарного плюрализма и плюралистического тоталитаризма.
Это у нас строго!
Батонов понял, что над ним снова издеваются и найти общий язык не получится. А два проклятых коробка так и лежали во внутреннем кармане пиджака. Никуда от этого не деться… Даже не сбросить — скованные наручниками руки не дают такой возможности. Дворники восьмерки шастали по лобовому стеклу: туда-сюда… туда-сюда… Беззубый опер что-то вещал про взаимопонимание, новое мышление и долгосрочное партнерство во имя мира и гуманизма… Батонов покусывал нижнюю губенку и тоскливо слушал весь этот бред.
Значит, не возьмут, думал он отрешенно. Вспыхнувшая надежда таяла, на глазах превращаясь в лохмотья, в пыль, в прах…
— Сколько? — наконец спросил он. Беззубый опер прервал свой бесконечный и бессмысленный монолог и сказал:
— Только ради высоких гуманистических идеалов… только ради них, наш дорогой друг журналист. Всего один миллион.
Машина выкатилась на Мытнинскую.
