— А?… Да, сходится… Во, бля! Да за такие бабки можно и посидеть!
Камера грохнула смехом."
"— Так ты же не берешь! — сквозь смех выдавил молодой литер-гаишник. — У тебя даже матери на лекарства денег нет! Нищий ты наш.
Майор растерянно улыбнулся и мечтательно уставился в листок бумаги… На следующий день курс доллара вернулся на прежний уровень, Чубайс потускнел. Потом подрался с гаишником, который начал его подкалывать. Пришлось разнимать — озлобленные многомесячным заточением люди заводятся мгновенно, и результатом пустякового конфликта запросто становятся увечья и убийства… А в камере, видно, кто-то постукивал — после того эпизода обэповца стали интенсивно таскать на допросы.
Он стал хмур и замкнут, но по-прежнему шел в несознанку.
Обнорский наблюдал все это как будто со стороны. Он подолгу разговаривал с Саидом. Иногда они вместе пели арабские песни. Студент влетел на изнасиловании. Сам он уверял, что трахался с русской женщиной по согласию и за деньги. Как уж там было на самом деле — кто разберет? Только народный суд.
По-русски араб говорил очень худо и Андрею обрадовался как родному… Ему в тюрьме приходилось тяжелее многих. До этого он успел посидеть в другой камере. Там его называли арабским скакуном и ездили верхом на парашу. Особенно любил кататься на худеньком, как подросток, арабе стокилограммовый омоновец Витя…
— Там, Андрей, было совсем плохо, — говорил негромко Саид Обнорскому. — Здесь хорошо. Только иногда дискотеку устраивают — петь заставляют. И всегда отвечать «Стреляли».
Видит Аллах, ты мой брат, Андрей.
…Шли дни. Обнорскому было легко. Он находился в странном, несуществующем мире. Он больше не ощущал себя под стеклянным колпаком. Парадокс, но именно в тюрьме он вдруг почувствовал себя свободным. Хотя… и это тоже обман. Очередная иллюзия.
Семнадцатого октября было ему как-то неуютно. Все вроде бы шло как всегда. Те же разговоры, привычные уже звуки и запахи тюрьмы, игра в самодельные нарды. Но что-то все-таки было не так. Он пытался понять — что?… И не мог.
А беспокойство не проходило.
— Э-э, Андрей, — позвал Саид, — твой ход. Ты что сегодня такой вялый?
— Голова болит, — соврал Обнорский. Его не покидало ощущение, что он находится где-то в другом месте, среди большого количества людей. Кажется, на вокзале… Он бросил кости, сделанные из хлеба. Ход оказался неудачным… Да, точно на вокзале. В автоматической камере хранения.
— Эту партию ты проиграл, брат, — важно сказал Саид.
— Кажется, да.
