Армадэль, или Проклятие имени

Как только он ушел, доктор начал открывать и закрывать ящики в разных местах с видом человека, который торопится что-то найти и не знает, где отыскать.

– Господи помилуй! – воскликнул он, вдруг остановившись у ящика, из которого он вынул накануне пригласительные билеты. – Это что такое? Ключ? Дубликат ключа от моего аппарата наверху! О боже, боже! Каким я становлюсь небрежным, – сказал доктор, обращаясь к мисс Гуилт. – Я не имел ни малейшего понятия, что у меня есть этот второй ключ. Я никогда бы его не хватился, уверяю вас; я никогда бы его не хватился, если бы кто-нибудь вынул его из этого ящика.

Он суетливо перешел на другой конец комнаты, не заперев ящика и не вынув ключа.

Молча мисс Гуилт слушала, пока он говорил; молча проскользнула она к ящику, молча вынула ключ и спрятала его в кармане передника.

Провизор вернулся с обломками камней, сложенных в тазу.

– Благодарствуйте, Бенджамин, – сказал доктор. – Пожалуйста, облейте их водой, пока я принесу склянку.

Так как неприятные случаи бывают иногда в наиболее устроенных семействах, так и неловкость встречается иногда с наиболее приученными к делу руками.

Когда доктор снимал с полки склянку, она выскользнула из его рук и разбилась вдребезги на полу.

– О пальцы мои, пальцы! – закричал доктор с видом комической досады. – Зачем вы сыграли со мною такую злую шутку? Ну, делать нечего. У нас нет этого больше, Бенджамин?

– Ни одной капли, сэр.

– Ни одной капли! – повторил доктор. – Милостивая государыня, как мне извиняться перед вами? Моя неловкость сделала невозможным сегодня наш маленький опыт.

Напомните мне завтра, чтобы выписать еще этого состава, Бенджамин, и пожалуйста, не беспокойтесь исправлять этот беспорядок. Я пришлю сюда слугу подтереть пол. Наш Сильный Друг довольно безвреден теперь, милостивая государыня, в соединении с деревянным полом. Мне очень жаль, право, жаль, что я обманул ваше ожидание.

С этими извинительными словами он предложил руку мисс Гуилт и вывел ее из аптеки.

– Вы закончили со мною теперь? – спросила она, когда они были в передней.

– О боже, боже! Каким тоном вы это говорите! – воскликнул доктор. – Обед в шесть часов, – прибавил он с подчеркнутой вежливостью, когда она отвернулась от него и с холодным молчанием медленно пошла наверх в свою комнату.

Часы самые тихие, неспособные расстроить самые раздражительные нервы были прикреплены в стене над площадкой первого этажа в лечебнице.