– Мы только что с того света, а там не бывает ворон.
– А что есть на том свете?
– Воли умерших, а больше ничего. На земле лучше, княжич.
– Ну, добро, ступайте своей дорогой.
– Дал бы ты нам, исполин, кой-какую одежду. Неловко по этому свету голыми бродить.
Космомысл снял рубаху и подал каликам.
– Одна у меня рубаха..."
"– Добро, нам и одной хватит! А коль ты не оставил нас голыми, так и быть, скажем, зачем на тот свет ходили. Узнали мы от Ладомила, где твоя невеста, Краснозора.
– Привез я одну невесту из ромейских пределов! – простонал исполин.
– Вороною оказалась. Самому хоть на тот свет ныне...
– Ну как хочешь! – сказали калики. Забрались они вдвоем в богатырскую рубаху, подобрали подол, чтоб ноги не путались, и ушли восвояси.
Тогда Космомысл вышел в поле, чтобы послушать Кладовест, и только приложил одно ухо к земле, а второе обратил к небу, как услышал крики да стоны, плывущие отовсюду. А открыл глаза и увидел перед собой алую стрелу восьмиперую, коими подают тревогу, стреляя за несколько верст.
Ста сажен не долетела стрела до крепости, должно, не хватило силы руке, запустившей ее. И лежала на земле так, что не понять, от кого прилетела – от варяжских крепостей или из-за леса, со сторожевых холмов, где жили росы. Исполин огляделся с высоты своего роста: коль тревогу бы подавали соседи, так давно бы огни на башнях зажгли, ан нет, в сумерках вдоль морского побережья и за холмами ни искорки, ни отблеска.
Должно быть, и там уснула ночная стража.
Встревожился Космомысл, поднял стрелу и побежал к сторожевым холмам.
И версты не миновал, глядь, гонец росов на земле лежит: видно, коня загнал и сам, запалившись от бега, пустил тревожную стрелу.
– Обры напали на нас, – сказал, едва дыша.
– Откуда идут и куда?
– Отовсюду вышли, со всего паросья собрались и в полуденную сторону устремились. Поди уж взяли город Нерей...
Уронил голову да испустил дух.
Неслыханное дело, чтобы обрище вылезло из своих нор, когда арвары из похода вернулись и были еще исполнены воинственной волей.
Исполин взял лук гонца, заложил поднятую стрелу восьмиперую и выстрелил в вечевой колокол, что висел на крепостной башне. Зазвенела, запела звонкая медь, да не пробудила никого, ибо нет крепче сна, чем сон забвения. Тогда побежал Космомысл в крепость, забрался на колокольню и уж стал билом бить; знал, нельзя будить дружину, не предавшую забвению виды кровавых битв, горе не унявшую – в тридесять яростней встанет она ото сна.
