Но оговорить Стаффордов и доставить отцу это удовольствие – было еще хуже, чем страх смерти.
Только один раз мне захотелось выговориться и поплакать на чужой груди, пока боль не отпустит: когда Гэбриэл Харт приехал навестить меня.
Он выглядел ужасно. Красные глаза, серое лицо, словно он не спал много дней, щетина на лице, мятая рубашка. Помню, он сел рядом и спросил, как я. Я подняла большой палец вверх. Хотела дать знак, что я более-менее, а получилось наоборот, потому что с пальца был сорван ноготь и выглядел он просто жутко.
Я тут же спрятала руку. Гэбриэл взял мою ладонь и развернул ее, вглядываясь. Потом хрипло сказал, что передвинул пианино в гостиную. Что теперь, когда я вернусь в его квартиру, я смогу играть, глядя в окно на город. Я покачала головой. Сжала перед ним руку в кулак, показывая, что, как бы сильно я ни старалась, три пальца на правой руке больше не могут двигаться. Он все понял."
"– Прости, что не успел, – сказал он, пытаясь успокоить сбитое дыхание. Его душили эмоции, гнев, злость.
– Я связался с Джованой и убедил ее, что Стаффорды затеяли очень опасную игру. Она должна была помочь тебе вернуться домой, но Дэмиен не позволил ей. Я жалею, что потерял время, пытаясь договориться с ними. Буду жалеть до конца жизни. Слова никогда не будут так же убедительны, как пули…
Я помотала головой, молчаливо возражая. Прикоснулась к его щеке, заглянула в глаза, положила руки на плечи. Как же мне хотелось возразить ему, поспорить! Слова всегда лучше, чем пули! А разговор, пусть и плохой, – всегда лучше, чем пролитая кровь.
Каждая капля крови питает бога смерти. Он уже раздулся от крови, как пиявка, но ему все мало и мало. И никогда не будет достаточно.
Я обняла Гэбриэла. Он привлек меня к себе, склонившись надо мной. Потом отстранился и поцеловал меня в лоб. Словно давно хотел этого, давно хотел прикоснуться ко мне губами, но вот только сейчас пришло время.
Как жаль, что он не поцеловал меня раньше. Например, в ту ночь, когда я играла для него, а он смотрел.
Если б он оцеловал меня тогда, то сейчас я бы лежала не на этой больничной койке, а скорей всего, в его постели, на его груди.
Мы бы пили вино, и я бы играла ему мелодии, сидя перед пианино в его рубашке на голое тело.
Судьба не швырнула бы меня Дэмиену Стаффорду, как котенка бультерьеру. Я бы не пыталась примирить непримиримое: огонь и воду, лето и зиму, солнце и мрак. И я бы не заплатила за это так дорого…
* * *Мое возвращение домой решили отпраздновать с размахом.
