Астерий: Не стой у мага на пути! (3)

Голову полнили мысли о госпоже Арэнт, ее муже и письме, которое явно не должно меня обрадовать.

– Если можно, мне бы жареных карасей. Кусочек хлеба и все, – сказал он, когда подавальщица черкнула что-то на бумаге и отошла, добавил: – У ее сиятельства такое не готовят. Я никогда не ел у нее карасей, а я правда их люблю. Отец ловил карасей и пескарей, а мама жарила – так было в детстве. Мы жили очень бедно, но воспоминания бывают дорогими не только о богатой жизни.

– Это точно, – я кивнул, думая, что Гурвис уже считает себя совсем взрослым.

Впрочем, как и Салгор. Забавно это было. В самой первой жизни и я считал себя взрослым уже лет в 17 или еще раньше. Но как это было наивно тогда с моей стороны!

Я молчал, ожидая, когда он достанет письмо. Слуга Ольвии расстегнул колет и бережно извлек из внутреннего кармана белый прямоугольник, заклеенный печатью с рельефом волчицы, той самой, которую я видел в первый день пребывания в этом мире на двери графской кареты. Это воспоминание шевельнулось во мне, при чем как-то болезненно, хотя не было к тому причин.

Казалось, что все это: карета Ольвии, ее трогательная забота обо мне – совершенно незнакомом человеке – ее голос и ее глаза – все это было очень давно, хотя на самом деле не прошел даже месяц. Месяц Диких Скакунов – он был в самом деле диким, и столько успело случиться! С этими неожиданно нахлынувшими воспоминаниями я лишь сильнее утвердился в словах, сказанных вчера Яркусу, что теперь для меня важна только Ольвия. Да, да, именно так! С Ионой у меня ничего не вышло, и может оно к лучшему. С Флэйрин тоже как-то не сложилось, и неизвестно, увидимся ли мы когда-либо. Может, встретимся там в подземелье, когда я буду проходить по темному коридору с Ольвией к реке. Поэтому для меня была и есть только милейшая госпожа Арэнт, которую я, наверное, люблю. «Наверное» – потому, что для меня это всегда было сложным в определении, сложным состоянием души, ввиду особенностей моего восприятия. Ведь оно несло многие предыдущие жизни и воспоминания, в которых тоже было много любви, много женщин – их я не имел права забыть. Только это вовсе не значит, что моя любовь, вмещающая не одну женщину, стала для меня не настоящей.

Поддев ногтем печать, я сорвал ее. Образ волчицы на сургучной кляксе беззвучно упал на стол, но при этом она будто продолжала смотреть на меня. Я развернул лист бумаги и начал читать.

С первых строк я не мог поверить написанному.