Если и в самом деле намерены связать судьбу с подпольем, научитесь расслабляться. Это, право, необходимо. Помните, как печально кончил аскет и трезвенник Максимилиан Робеспьер?
Сабинин усмехнулся:
– Если мне память не изменяет, эпикуреец и ценитель женской красоты Дантон кончил совершенно так же…
– Тоже верно.
– Интересно, а вы этого не боитесь?
– Я? Чего же?
– Нет, не вы персонально, Надя, я неудачно выразился, – сказал Сабинин. – Я в более широком смысле… Революционеров имел в виду. Хорошо, предположим, монархия свергнута, воцарилось некое подобие liberte, egalite, fratemite…[23] Ну а не будет ли в этом случае повторения французской кадрили? Жирондисты тащат на гильотину эбертистов, потом их самих трудолюбиво вырезают якобинцы, еще не ведая, что где-то совсем рядом строит свои планы молодой генерал Бонапарт…
– Вы серьезно?
– Совершенно.
Я пытаюсь разобраться в той среде, с которой связала меня судьба. Ведь это и мое будущее тоже, не правда ли? Как-никак я получил неплохое образование, Надя.
Прекрасно помню из книг, как резали друг друга французы, как моментально передрались меж собой южноамериканские генералы, как только сбросили власть испанцев… По моему глубокому убеждению, и господа декабристы в случае успеха очень скоро разыграли бы в отечественных декорациях повторение французской резни…
– Очень возможно…
– Тогда?
– Ну что вам сказать, Коля… Вы человек, безусловно, умный. Существует обрисованная вами вероятность, что греха таить. – Надя легонько тряхнула головой и с отчаянной, дерзкой улыбкой уставилась на него.
– Но это все вторично, а смотреть нужно в корень… Вашего Дантона и иже с ним погубила собственная неповоротливость ума. Они и подумать не могли, что вслед за аристократами на гильотину могут отправить и их тоже. Спохватились слишком поздно, когда ничего нельзя было изменить. Меня всегда даже не удивляло – возмущало, поведение Сен-Жюста. Человек, командовавший огромным полицейским аппаратом, явным и тайным, обязан был предвидеть, что кто-то захочет отправить на гильотину и его – особенно после того, как сам пролил реки крови, за что при жизни удостоился прозвища ангела смерти.
И что же? В бурный день 9 термидора, когда открыто звучали призывы арестовать Робеспьера и Коммуну, – как себя повел хозяин всей полиции Франции Сен-Жюст? Поднялся на трибуну и, не получив слова, – а ведь ясно было, что всё гибнет и рушится! – простоял рядом с нею несколько часов в картинной позе античного героя… Финал известен.
