Авиатор
0 прочтений
Я, например, не собирался подавать ему руку ни при каких обстоятельствах.
А может, и не боялся. Может, я приписываю ему излишнюю тонкость чувств.
С нами был еще кто-то в штатском – его пригласил Воронин. Войдя, он полуприсел на подоконник, и больше его как бы не было. Идеальный сопровождающий. Он, стало быть, у окна, а мы с Иннокентием на пороге.
– Знаю, что ты воскрес, – шелестит Воронин. – Захотел на тебя посмотреть.
Голос у него уже почти отсутствует, но воля остается. Она будет последним, что его покинет.
Захотел посмотреть на з/к Платонова – вот, доставлен.
– Что, изменился я? – спрашивает Воронин у Иннокентия.
В комнату входит женщина и принимает из рук Воронина чашку. Остается стоять, покачиваясь с пятки на носок. Скрипя паркетом.
У оконного стекла жужжит муха.
– Да поймай же ее, Чистов, – шепотом предлагает Воронин.
Чистов медленно скользит ладонью по стеклу и коротким точным движением ловит муху в ладонь. Объясняет нам:
– Когда подводишь руку сзади, она не видит.
Выносит муху из комнаты. Женщина обращается к Воронину:
– Что-то нужно еще, Дмитрий Валентинович?
Не отвечая ей, Воронин в упор смотрит на Иннокентия:
Женщина, вздохнув, заглядывает в чашку.
– Почему? – спрашивает Иннокентий.
Закрыв глаза, Воронин тихо, но внятно произносит:
Устал. Вернувшийся Чистов показывает нам на часы.
Как удивительно устроена жизнь. Воронин оказался единственным, кто остался, чтобы свидетельствовать о моем времени. Я искал мертвых, чтобы они свидетельствовали – если не словами, так хотя бы своим присутствием, – а тут живой нашелся.
Он сказал: покаяний не жди. В который раз спрашиваю себя: почему? Для чего-то же он был оставлен живым до ста лет – не для покаяния ли? Он великий преступник, и Всевышний, возможно, всё оттягивал его уход, давая ему возможность одуматься. Воронин сказал, что устал. Все решили, что это было сигналом к окончанию встречи. А я думаю, что он говорил о своем состоянии, когда нет уже ни злости, ни раскаяния. Душа погружается в сон.