Не душевной болью он отозвался, не той, которую можно и выдумать, а физической, которую выдумать невозможно.
Но что же? Она и хотела ведь, чтобы он ушел. И знала, что он уйдет. Всякий мужчина уйдет, если он приехал, чтобы увидеть женщину, а она говорит, что все это одни только его выдумки. Варя специально подбирала слова, которые заставили бы его уйти точно. Потому что не знала, что стала бы делать, если бы он остался.
Она не ожидала этого от себя. Вот этого – что его приезд так ее потрясет.
Две недели, прошедшие после аборта, Варя жила как под наркозом. Сначала ей даже казалось, что это настоящий наркоз так длительно на нее действует, но потом она поняла: ну что за глупости, всякое лекарство давно уж из нее вышло. Просто жизнь ее обессмыслилась, вот и наркоз.
Она не жалела о том, что сделала. И даже если бы ей сказали, что детей у нее теперь не будет никогда, она все равно ни о чем не пожалела бы.
Просто за все надо платить. И одна расплата влечет за собой другую.
На том залитом бестеневым светом столе она заплатила за то, что вышла замуж не любя. Что три года жила с мужем, хотя уже через неделю поняла, что не должна с ним жить, потому что он посторонний, во всем ей чужой человек. Что той своей вялой, ничего не выражающей жизнью с ним дала ему право думать, будто он может ею распоряжаться.
Но и то, что произошло с нею потом, когда она вышла из больницы, тоже было расплатой. Теперь уже просто за убийство; Варя не пыталась назвать то, что сделала, иначе.
Та вторая расплата была – пустота. Мертвая пустота, в которую она погрузилась.
А теперь, когда Александр Игнатьевич закрыл за собою дверь дома, произошла расплата третья – за то, что она стала мертвой женщиной, с которой не может, не должен быть такой человек, как он. И эта третья расплата оказалась страшнее первых двух. Страшнее всего, что когда-нибудь происходило в Вариной жизни.
Варя стояла посередине комнаты, не в силах ни шагу сделать, ни присесть на стул.
Впервые за все время, что она стала сюда приезжать, дом этот показался ей чужим.
Неделю назад она взяла отпуск, чтобы побыть здесь подольше. Ей казалось, что одиночество – настоящее, ничем не нарушаемое, какое она знала только здесь, в клубящемся сиренью, залитом весенним солнцем саду, – поможет ей разорвать мертвую пелену, которая окутала ее так плотно.
Но надежда эта оказалась напрасна.
